Сквозь Мглу - Ник Юхарт

«Орфин». Первое слово, которое я научился читать по слогам. Оно было высечено над треснувшей аркой ворот, ведущих в ад моего детства — Приют Святого Орфина. Смотрители, чьи лица давно слились в одно безликое пятно застарелой брезгливости, любили повторять, что этот святой покровительствует отчаявшимся. Отличная эпитафия для тех, кто еще дышит, но уже продан. Отчаяние подразумевает, что у тебя когда-то была надежда. Здешний контингент же с самого рождения числился лишь дешевым мясом на гниющем прилавке. Безымянных отбросов, выскобленных из портовых подворотен и зловонных канав Куртова, всегда было слишком много.

Сам город — язва, разросшаяся на побережье и гордо именующая себя «Вольной Конфедерацией Куртова». Вольница, где нет королей, а есть только цена. На этих улицах правят те, у кого туже кошелек и острее нож: торговые гильдии, воровские картели и пиратские бароны. Главная артерия и клоака — могучая, темная река Чемерица, которая вечно несет к морю мусор, портовые трупы и несбывшиеся надежды. Воздух здесь — густой коктейль из запахов гнили, речной сырости и едкого дыма фабрик. Над всем этим нависают скелеты портовых кранов, словно застывшие доисторические чудовища.

Местная архитектура напоминает гнилые зубы, налепленные друг на друга в кривом, безумном порядке. Нижние этажи, сложенные из закопченного кирпича и булыжника, вечно тонут в тени, а верхние, деревянные надстройки, часто сколоченные из обломков старых кораблей, нависают над мостовыми, почти смыкаясь кровлей. Здесь, внизу, переулки узки, как норы грызунов. Вдоль стен змеятся ржавые магистрали пневмопочты и пароотводов, которые, кажется, душат здания в железных объятиях. Они постоянно шипят, выпуская струйки едкого пара. Эта гарь смешивается с выхлопами из тысяч дымоходов, отчего фасады давно покрылись маслянистой, черной копотью.

А по утрам густой речной туман сплетается со Мглой — вечным саваном, что окутывает окраины мира, — и тогда не понять, где заканчиваются гнилые доки и начинается неизведанное.

Приют давал нам баланду, от которой сводило живот, и койку в холодных казармах. Взамен он забирал все. Нас лишали даже имён, заменяя их клеймом номера. Я был Семьдесят Третьим. По утрам шла казенная грамота, но не из доброты. Гильдиям требовались исполнительные писцы, способные вести учёт украденному, а картелям — мальчишки, умеющие читать долговые расписки. Приют штамповал послушные винтики для безжалостного механизма Куртова. После уроков малолеток заставляли до блеска драить каменные полы, которые из-за вечной сырости всё равно оставались склизкими и серыми. Ночью же начинались «тихие игры».

Главным чудовищем в этих играх неизменно оставался смотритель Марелок — надзиратель с мертвыми глазами и руками, безошибочно знающими, где схватить побольнее. От одного звука его шаркающих шагов в коридоре внутренности скручивало в узел, а с его приближением воздух тяжелел от запаха дешевого джина и немытого тела. У Марелока было «особое» отношение к воспитанникам, и попадать в число избранных случалось нередко. Именно страх заставил обратиться в тень — маленькую, быструю и бесшумную. Спасением стали тесные вентиляционные шахты и вылазки на скользкую крышу — лишь бы на мгновение увидеть звезды сквозь вечный смог. Ведь тень нельзя поймать. Нельзя высечь. Нельзя… сломать.

Однажды ловушка захлопнулась. Поймали не меня, а мальчика по имени Томас, ставшего к тому времени безликим номером Сорок Один. Пару украденных с кухни сморщенных яблок пришлось оплатить тремя сутками в ледяном подвальном карцере. Когда же синее, обмякшее тело вытащили наружу, привычный надсадный кашель Томаса стих. Он вообще перестал дышать.

В ту ночь я сбежал. Мне было одиннадцать.

* * *

Улицы не обещали милосердия, но дарили волю. Свободу голодать, свободу замерзать, свободу харкать кровью за черствую корку. В этом хаосе и встретился Сайлар — старый вор с паутиной шрамов на лбу и взглядом, впитавшим, казалось, всю грязь и мудрость мира. Он же и подобрал меня, наградив новым именем — «Нырок». Меткое прозвище за редкостную изворотливость. Возражений не последовало: после казенного номера это звучало почти гордо. Его свора называла себя «Сажевые Крысы».

Сайлар говорил: м «У вора два главных инструмента — быстрые ноги и пустая совесть. Одно без другого не работает».

У меня всегда были быстрые ноги. А совесть… совесть я, кажется, потерял где-то в сточной канаве, вместе с молочными зубами. Моим первым делом стала лавка пекаря. Это проверка.

Сайлара не волновало, сводит ли у нас животы. Его волновал только «навар». Каждое утро он ставил метку. — Жрать хотите? — хрипел он, сплевывая на пол. — Голод — это хорошо. Сытая собака зайца не поймает.

Сегодняшний спонсор — жирный боров Ганзо с Кривой улочки. Главная заноза в заднице — его припадочный, медный колокольчик, который начинает истерить, даже если рядом просто чихнет комар. Парочка «юных дарований» уже проверила это на своей шкуре и уехала на исправительные работы с тряпкой в зубах. Ну, естественный отбор в действии.

Первая попытка — провал. Едва удалось подползти к двери, как проклятый колокольчик качнуло сквозняком. Пришлось спешно откатиться в чернильную тень, пока Ганзо матерился, высунув наружу жирную рожу. Ха, было близко!

Крыша подходила для осмотра лучше всего, несмотря на пронизывающий холод и предательски скользкую черепицу, под которой внизу громоздились кучи мусора. Взгляд зацепился за криво сидящую плитку прямо над дверью: из узкого зазора ощутимо веяло спасительным теплом. Стоило осторожно просунуть туда пальцы, как ладонь обдало жаром печи, а хлынувший в лицо густой запах свежего хлеба едва не лишил рассудка. Желудок свело судорогой, но пришлось замереть, пережидая бесконечные часы до наступления темноты.

И вот, когда в окнах наконец погас свет, пришло время действовать. Быстрый, бесшумный спуск к самому входу занял всего пару секунд. Одно точное, выверенное движение — и ботало проклятого колокольчика было намертво заглушено заранее припасенным куском ветоши.

Через пять минут удалось выскользнуть из пекарни с тяжелым мешком свежих буханок. Сердце всё еще бешено колотилось от пережитого страха, а в глубине души теплилось глупое ожидание хоть какой-то похвалы или признания. Но Сайлар лишь молча забрал добычу и разломил хлеб. Мне досталась обычная, жесткая горбушка. Никаких восторгов, никаких ободряющих слов. Не больше но и не меньше, чем остальным.

Старик Сайлар стал моим наставником, как и для прочих. Он научил новому «ремеслу»: как грубо, но эффективно вскрыть замок согнутой проволокой, как срезать кошель, не потревожив пухлощёкого владельца, как читать людей по их глазам