Валентин Февраль - Шиш вам, а не Землю!

7

Конечно же, земные, и в особенности русские спецслужбы очень и очень постарались, разрабатывая методы и приемы телепортации живой антиматерии. И не только антиматерии, но и антинематерии.

Но и у этих служб не все получалось, как следует. То есть, не все получалось как с материей неживой. Вернее, с живой материей получалось, как с мертвой, в результате чего вся живая материя по прибытии на конечный пункт прибытия оказывалась, можно смело сказать, не совсем живой. А, если еще смелее выразиться, то и — вовсе не живой.

Другими и теми же словами, все лягушки, мыши и попугаи, посланные из пункта «А» в пункт «Б» (и не только в пункт «Б», но и во все другие пункты всего русского могучего алфавита) эти маленькие существа самым наглым и беспардонным образом заявлялись в эти пункты безнадежно бездыханными.

Придуркин, всего лишь выбранный для испытания телепортационной техники и назначенной посему для солидности на должность суперагента, но далеко не являющийся таковым, как мы прекрасно понимаем, на деле, ни сном, ни духом не ведал, что он в сем эксперименте — нечто вроде лабораторной крысы и не более того.

И потому должностью своей Кондратий гордился весьма и весьма.

До сей поры денно, а иногда и нощно, беззаветно трудившийся на заводском конвейере по сборке унитазов и другой полезной в быту аппаратуры, он никогда и не думал, что однажды ему предложат столь высокий пост: вызовут в отдел внешней разведки и предложат под страхом немедленной смертной казни добровольно поработать на Отчизну. А заодно и — на благо всего прогрессивного и от того словно взбесившегося в последнее время человечества.

Не знавший в своей, более чем скромной и скоромной жизни ничего, кроме дешевой колбасы, трендюлей от начальства, однокомнатной хрущевки и сглаженных новостей о разгуле криминала в стране, он сразу и не уразумел, куда клонят приторно слащавые и хитро щурящиеся дядьки в дорогих костюмах. Особенно, когда его спросили, не хочет ли он, Придуркин стать новым Штирлицом, Джеймсом Бондом, Рихардом Зорге, Сергеем Лазо и Павликом Морозовым в одном своем простом и неприхотливом пока что лице, разведчиком экстракласса, так сказать, это ж только вдуматься — супершпионом двадцать первого века!

А, когда уразумел, что к чему, перепугался не на шутку. Вследствие чего очень скоро Придуркину отчего-то захотелось домой. Помнится, его даже бросило в жар и холод одновременно. Вспотев, как вареный рак, он затрясся одновременно от холода. И долго топтался на месте, бестолково лупая глазами и бубнил односложно: бу-бу-бу-бу!..

А, когда высокопоставленные во внешней космической разведке мужики прислушались к его невыразительной речи, то уловили:

— А чаво я? Возьмите вон Семку. Из механического. Все я, да я. Как премии, так — Семке, а как песочить кого в конце месяца, так Придуркина. Я ж вам не виноватый, что всегда виноватый. Хвамилия у меня такая. Меня с ентой хвымилией и в школе не всегда дразнили. Потому что и дразнить неинтересно, когда фамилия такая дразнительная. Бери эту хвамилию, в обчем, и дразни сколько пожелаешь. Куда уже дразнить? Некуда… Учитель, тот сразу и сказал про меня всему классу, что с такой фамилией, как у меня, в космонавты не берут. И о пятерках мне помышлять и не стоит. Дело бесперспективное и заранее обреченное на провал. Как бы мне на троечки все закончить, учитель сказал… Не, ни Штирлиц, ни Борман из меня не получится. Не та лингвистика. С ентой хвымилией даже в магазине появляться опасно. Сразу обсчитывать начинают. Вот и в ЖЕКе… Там и то насобачились приписывать мне свои долги. То есть, господа, хвамилие многое значит для человеческого счастья на Земле или его же несчастья. Нет, ищите себе другого Штирлица, а не мою кандидатуру. Того же Семку, из механического. Он ведь подлиза страшный! Как увидит начальство, так весь тремтит, так ему подлизаться хочется. У него прямо мания какая-то подлизываться и лебезить. Он ничего с собой поделать не может на этой почве. И на любой другой. Сам мне об этом говорил. «Я, — говорит, — Кондратий, маньяк-подлиза страшный и это моя планида такая». Вот.

— Заткнитесь, пожалуйста! — почти вежливо перебили словоохотливого слесаря-сборщика. — Вам, что Родина-мать прикажет, то и будете делать, а не выдвигать свои кандидатуры. А наше предложение — так, для проформы.

И Кондратий, не откладывая дела в долгий ящик, хотел поинтересоваться у строгих, но добрых дядек, что такое «проформа», но не решился, уж больно серьезными и занятыми они казались.

А штатский с военной выправкой продолжал между тем:

— За Вас, верьте моему слову, господин… хмм… гмм… э-э… Придуркин, уже все давно решено. Родина-мать, так сказать за Вас решила. И она же Вам, эта самая Родина, ядреный корень, уже приказала. С завтрашнего дня, а, вернее, утра Вас последовательно и целенаправленно примутся переделывать в спецагента лучшие наши специалисты. Для дальнейшего, так сказать, целевого использования… Гмм… Хмм… Умм… В открытом и закрытом для общественного использования, так сказать, космосе, но открытом для всех наших агентов.

— Позвольте спросить? — поднял руку Придуркин. И, получив милостивое разрешение, прокашлялся: — А отчего только с завтрашнего? Нельзя ли процесс ускорить?

Придуркин, конечно, слышал о стремительных методах работы спецслужб. Но, поняв, что ему не отвертеться от почетной миссии, решил в самом начале своей работы выслужиться, ускорив работу по своей вербовке еще на порядок-другой.

Штатский сурово сдвинул брови в ответ на инициативу Придуркина.

— Оттого, что сегодня Вы будете подписывать обходной на своем заводе, а так же прощаться со знакомыми и близкими Вам людьми, — сказал он.

Придуркин похолодел.

— Все настолько серьезно? — одеревеневшими губами спросил он.

— Серьезнее некуда, — подтвердил штатский.

Придуркин махнул рукой.

— С Семкой прощаться тоже?

— Ну почему сразу с Семкой? — поморщился штатский. — Хотя надо и с Семкой. У Вас есть какие-нибудь родственники? К примеру.

— К примеру, есть. Семка, например. Из механического. Он мой двоюродный. Есть еще мать, отец. В воронежской области. Туда билет дорого стоит, — опечалился Придуркин. — Туда, да обратно, сами понимаете, процесс — денег стоит. Да, к завтра и не получится.

— Понимаем, — согласился штатский. И впервые с сомнением взглянул на кандидата в агенты. В глазах штатского ясно читалось любопытство, странным образом уживавшееся с недоверием. — А у Вас и аттестат об окончании школы имеется? — поинтересовался он как-то вяло.

— Имеется, конечно, — поспешил заверить Придуркин. И, видя, что недоверие в глазах штатского не погасло, добавил: — Сам директор школы выдал. Сказал, — Придуркин наморщил лоб, пытаясь вспомнить дословно речь директора. — Сказал, что для него день окончания школы Придуркиным — великий праздник и радостный день. И, если он, директор сумел продержаться все десять лет учебы Придуркина и не свихнуться при этом, значит жить ему, директору еще и жить. Не меньше ста лет. А может даже и больше. Потому что закалился он, директор небывало. И теперь ему все нипочем. И еще директор сказал, — сообщил Придуркин, — что таких идиотов, как я, он в жизни своей не встречал и возможно уже не встретит. Иначе ему, директору крышка. Потому, что какая бы закалка ни выработалась, второй такой встречи ему не перенести. Потому что его директоровская нервная система рассчитана только на одного идиота и, уж, во всяком случае, не на их парочку. Два таких идиотов, как я, для него, директора это через чур, даже учитывая его директоровские заслуги перед образованием страны и звание почетного учителя.