Наоми Вуд - Миссис Хемингуэй

– Кажется, ты ничего не предпринял в связи с этой… ситуацией. Извини, что упоминаю об этом. Но я должна.

– Почему?

– Потому что так больше не может продолжаться.

– Это не я ее сюда пригласил!

– Даже не напоминай!

Еще несколько взмахов щеткой, щетинки впиваются в кожу.

– Не знаю, зачем ты притащила ее сюда. Я бы.

Внизу хлопает дверь. Голос Файф, певучий и небрежный, доносится с лестницы:

– Ребята!

Хэдли откладывает щетку, ощутив, что левое веко задергалось, а следом и правое. Боже, дай мне передышку!

– Вы там? – Голос его любовницы все ближе.

Хэдли, приоткрыв дверь, крикнула через занавеску:

– Мы наверху!

– Может, в бридж?

И, сама не зная почему, Хэдли так же громко ответила:

– Через пять минут спустимся!

– Ты что? – Эрнест словно не верит своим ушам.

– Мы, – Хэдли натягивает платье, – просто сыграем пару партий в бридж. А о наших делах поговорим позже.

Файф уже тасует карты – опрятная маленькая головка на фоне цветущих роз в саду. В губах зажата сигарета – как можно курить в такую жару? На Файф шорты и матросская рубаха. Весьма практичная форма одежды для Антиба. Загорелые худые ноги, на волосах – следы расчески.

– Хорошо поплавала? – спрашивает Хэдли.

– Отлично. Хотя сегодня все-таки жарковато.

Может, у нее только что был секс с ее, Хэдли, мужем.

Файф сдает карты, раскладывая на три аккуратные стопки.

Подходит Эрнест, в одних шортах, его голая грудь и широкие плечи заставляют женщин улыбнуться. Обе невольно переглядываются: Файф – вытаращив свои огромные глаза, а Хэдли – покачивая головой, точно его тщеславие – это их общий секрет.

– Привет, дамы. Можете не вставать.

– Может, наденешь рубашку, Эрнест? – спрашивает Файф.

– Чтобы лишить вас обеих удовольствия?

Он с вызовом глядит на Хэдли, словно говоря: «Если ты говоришь об этом откровенно, то почему нельзя мне?»

Все трое оборачиваются на быстрый топот толстеньких ножек – от дома к ним бежит Бамби, за ним – горничная:

– Excusez-moi, madame ’emingway. Viens, Bumby![7]

Коленки мальчика испачканы в земле, похоже, он играл в саду.

– Ça va aller[8].

Мари уходит в дом, а Бамби, вскарабкавшись на колено отца, обнимает его за шею. Эрнест прижимается к сыну носом, чмокает в круглые щечки. Когда обнаружилось, что Хэдли беременна, Эрнесту было двадцать три года, и он заявил, что еще слишком молод, чтобы иметь детей. На несколько недель Эрнест тогда погрузился в пучину черной тоски – как он сможет писать, как они будут кататься на велосипеде или гулять ночи напролет, когда в доме появится орущий младенец?

Теперь же он превратился в самого нежного отца на свете. Он сажает сына лицом к остальным. Маечка уже маловата и задирается на круглом животике. Бамби внимательно оглядывает взрослых, не ведая, что сейчас они заняты планомерным разрушением его привычной жизни. Хэдли становится жутко: малыш еще ничего не понимает, но все видит.

– Как ты, милый? – спросила она, наклоняясь к мальчику и ероша его волосы. – Как себя чувствуешь?

Нос у ребенка еще красноват – следы простуды, прицепившейся после коклюша.

– Bien[9], – ответил Бамби.

Хэдли задумчиво трет ему грудку.

– Ты гулял в лесу?

Бамби кивает, сунув палец в рот.

– Я в детстве так тоже делала, – произносит Файф, и Хемингуэи удивленно смотрят на нее, будто забыв, что Полин Пфайфер сидит с ними за одним столом.

– Поиграешь за меня, пока я кое-что принесу? – Эрнест пересаживает Бамби к ней на колени. Несколько минут спустя он возвращается из дома с подносом, на котором стоят три бокала. – Джин-тоник, – объявляет он, – и как я мог забыть?

Выпивка появляется все раньше и раньше. К трем часам дня он уже обычно берется за шорле или джин физ. Хэдли залпом осушает свой бокал, с удовольствием поймав на себе удивленный взгляд Эрнеста. Потом отсылает Бамби обратно в дом, чтобы не болтался под ногами. И неожиданно ощущает решимость победить Файф, послать ее в нокдаун.

Как и во все предыдущие дни, партия заканчивается тем, что один из игроков, резко отодвинув кресло, стремительно идет к дому. Это Хэдли. Она больше не может смотреть, как легко и изящно играют в паре Эрнест и Файф, как они с полуслова понимают ставки друг друга и на пару разделывают ее под орех. Эрнест бросается следом, чтобы успокоить, но Хэдли как угорелая мчится вверх по ступенькам, чувствуя, как в ней нарастает бешенство – такое жгучее, такое оправданное и такое необычное для нее чувство.

– Хочу напомнить, что именно ты ее пригласила!

– Я жалею, что это сделала!

– Но теперь она здесь, и мы уже не можем ее выгнать!

– Не можем, однако это вовсе не значит, что ты обязан за ней всюду таскаться! – Хэдли хлопает дверью спальни. – Сколько времени ты оставался с ней на понтоне сегодня? Сколько играл вчера с ней в теннис? Я твоя жена! Я, не она. Мне нужно напоминать тебе об этом?

– Вообще-то я не хотел, чтобы она приезжала!

– Я пригласила ее, потому что мне было одиноко. Потому что никто из твоих чертовых друзей даже не удосужился меня проведать! Она единственная, кто болел коклюшем.

– Чушь! Я не знаю, зачем ты все это затеяла, Хэш! Это бессмысленно.

Хэдли мутит: Эрнест прав, это бессмысленно. Зачем нужно было приглашать любовницу сюда, если они собирались тут начать все заново? Что за идиотская стратегия – свести вместе троих, чтобы воссоединилась пара!

Эрнест сидит на подушках, надавив пальцами на веки и прижав колено к груди.

– Ты сама испортила весь отпуск, – говорит он, не открывая глаз. – Я дал себе слово держаться от нее подальше, а ты пригласила ее в Антиб.

– Ох, посмотрите, какой он благородный, наш Эрнест! Какой он храбрый! Какое взвешенное, мужское решение – дать себе слово держаться от нее подальше. Вместо того чтобы разобраться со всем раз и навсегда! – Хэдли хочется запустить ему в голову щеткой для волос. – Ты не хотел видеть ее здесь, потому что любишь ее. Потому что все это чертовски сложно.

Ни слова в ответ.

– Ради бога, будь мужчиной. Может, поэтому я и пригласила ее – чтобы ты смог сказать мне, что любишь ее. Теперь ты можешь оставить меня и жить с ней, и каждый из нас сможет самостоятельно строить свою жалкую маленькую жизнь! Ты ее любишь?

Теперь, когда страшные слова наконец произнесены, повисает тишина. Они стоят лицом к лицу и пристально смотрят друг на друга. Хэдли не отпускает щетку. Закатное солнце сочится сквозь жалюзи, внизу уныло хлопает ставень.

Эрнест тоскливо смотрит в потолок.

– Боже мой, ты же знаешь, как мне тяжело, – произносит он, будто это ответ на ее вопрос.