Николас ван Палланд - Наковальня

Уэстлейк заметил это и кивнул, немного разочарованно:

— Да, ну, ты пришел сюда не за этим, не так ли? Искусство разговора имеет мало представителей в наши дни, если вообще когда-либо имело.

— Рыбы? — предложил Габриел.

— Готова?

В ответ Габриел отрезал кусок нежнейшего мяса, истекающего соком через трещины в почерневшей коже, и передал его Уэстлейку. Они ели в молчании, с должным почтением смакуя добычу. Наконец Уэстлейк облизал пальцы и удовлетворенно рыгнул,

— Так что ты хочешь узнать?

— Я хочу узнать о голубом ящике. Я знаю, откуда он появился. Я знаю о «Далеком Крике», я знаю, что они нашли там. Я знаю, что это был какой-то голубой кристалл…

— О, это был больше чем кристалл! — перебил Уэстлейк. — Гораздо больше. Он был… а-ах… он был красив, Красив! Почти трансцендентальный в своей простоте. По всем физическим характеристикам — кристалл. Но посвети лазером в его центр, прямо в центр, и будешь вознагражден голографической проекцией из его противоположной грани. Некий символ, картинка. Изменяешь угол падения луча — даже на микроградус — и картинка меняется. Изменяешь длину волны — и картинка снова меняется. Фактически они проходят весь диапазон от простых до самых сложных понятий формирования идей, когда ты перемещаешься по шкале видимого спектра. Чем ближе к красному, тем проще изображаемое понятие. Грандиозно! Грандиозно!

Но, конечно, проблемы перевода инопланетного языка — поистине инопланетного! — намного значительнее, чем проблемы расшифровки забытых языков из истории нашего собственного биологического вида. А ведь и те временами достаточно непреодолимы, если не повезет наткнуться на Розеттекий камень.[4] Или, в данном случае, если — и это был тот найденный ключ, — если этот кристалл создавался не как послание per se,[5] но для потомков, если его создатели не выживут. Эти символы придуманы для того, чтобы их понял кто угодно!

— Эпитафия?

— Как оказалось. Но не только. Хранилище полной суммы их знаний и культуры. Но так или иначе, ты берешь это предположение и начинаешь искать систему, порядок, некую методологию. Самым очевидным примером могла бы стать основная ньютоновская геометрия. Однако существуют подводные камни. Даже если это послание создавалось, чтобы быть понятым, существовала ли на самом деле общая структура ссылок? Их сольмизация длин волн видимого спектра наглядно показала, что мы видим в одном и том же спектральном диапазоне — я даже подозреваю, что их видимый диапазон был немного уже нашего.

— Так… что случилось с ними?

— А, война. Война и окончательные пирровы победы. Представь себе, — Уэстлейк наклонился вперед, — космическую цивилизацию и все, что из этого вытекает. Цивилизацию, охватывающую полдюжины миров. Уровень технологии… о, намного выше нашего, я даже не возьмусь описывать все эти чудеса — кроме!.. Да-да, кроме… одной вещи.

Уэстлейк сделал паузу — явно для драматического эффекта.

— Гиперпространственного двигателя. Способности превышать в полете скорость света. Где-то на своем пути развития эти удивительные люди — а я называю их людьми — выбрали ту развилку технологической дороги, которая увела их от скимзонной динамики и оставила их прозябать в эйнштейновском пространстве-времени. И все же… и все же… они рвались в космос, медленно переползали от звезды к звезде, строя новые миры, пока не встретили Других. В пограничном мире, на ведущем крае туманности под названием Штопор, они встретили еще одну расу, еще других людей… чья цель отражала их собственную, но с кем не могло быть никакого диалога, никакого компромисса, никакого взаимопонимания. По крайней мере с их точки зрения.

Уэстлейк покачал головой и, взяв палку, помешал угли. Костер затрещал, снопики искр взметнулись к небу.

— Я так и не добрался до причины этого. Война длилась годы… и они проиграли. Стоя перед лицом уничтожения, последние несколько тысяч сделали Пирров выбор. Они похоронили себя в холодильниках, глубоко под землей… и взорвали свое солнце.

Габриел моргнул.

— Простите?

— Нажатием… кнопки, — Уэстлейк убрал палку из костра и тихонько подул на тлеющий кончик, — они уничтожили Других и послали весть своей родной планете. Все, что осталось от их солнца, — это быстро расширяющееся облако газа в центре — с пульсаром, последним тлеющим угольком великого пламени, вспыхивающим и гаснущим, вспыхивающим и гаснущим. Как маяк.

У Габриела перехватило дыхание.

— Значит, Маяк действительно был маяком?

— Автоматическим маяком, послушно передающим свое послание… никому. Странно, что никто — кроме меня, разумеется, — так и не додумался, что экваториальная плоскость вращения Маяка точно пересекает то место, где звезда Куерина находилась 350 ООО лет назад. Тебе это число ничего не говорит?

Габриел ответил сразу:

— Теория ван Стратен. Она утверждает, что куеринцы застряли на их нынешнем уровне развития в течение 350 000 лет.

— Совершенно верно. Откуда могли те последние, забытые выжившие там, в туманности, знать, что на их родной планете тоже все неладно?

— Они послали сигнал бедствия, который так никто и не получил.

Уэстлейк мрачно кивнул:

— Еще одна цивилизация уходит неоплаканной, еще один дух умирает неуслышанным.

Наступило долгое молчание. Капелька жира упала с вертела в костер и зашипела на тлеющих углях. На горизонте горы тонули в зареве гаснущих сумерек, и лента новорожденных звезд высыпала на небо. Габриел поднял глаза и там, вверху, прямо над головой, увидел светящийся Штопор и в конце его — мигающий огонек.

— Господи, — прошептал землянин.

— Я принес их с собой как напоминание, — мягко сказал Уэстлейк.

Глаза Габриела расширились.

— Вы вовсе не отключены!

— Дошло наконец? — Уэстлейк подмигнул и ткнул большим пальцем вверх. — Как я мог сопротивляться возможности захватить с собой мой собственный кусочек неба из Старого мира в Новый?

Габриел тихо засмеялся, и Уэстлейк недоуменно поднял брови:

— Не желаешь поделиться источником веселья? Не веря самому себе, землянин покачал головой:

— Из всех людей, кого я встретил, связанных с этим делом, вы — единственный, кто знает, где его место, но это никакое не место вовсе!

— Если быть откровенным, феномен отключения больше связан с неспособностью различать так называемую реальность и так называемую компьютерную реальность. Сейчас этот сон достаточно реален, в эту минуту он — единственная реальность. Трудность состоит в переходе и необходимости выбирать, что сон, а что — нет.