Евгений Шкиль - Стражи Красного Ренессанса

Однако медлить было нельзя. Сев за руль и кинув пистолет на соседнее сидение, Роберт выжал до предела педаль газа. Такси с диким скрежетом сорвалось с места. До Швейцарии оставалось всего каких‑то девять километров. Но ведь нужно пройти пограничный контроль, усиленный из‑за событий в Париже. Не так‑то просто теперь попасть в страну альпийских лугов, времена нынче иные. А потом доехать до ближайшей больницы. Но главное — это убедить пограничников, что ты гражданин Советской Конфедерации. Ведь Швейцария вот уже несколько десятилетий как наш союзник. Французского Роберт не знал, но был уверен, что прекрасно объяснится на немецком. В крайнем случае, поможет случайная спутница. Как ее, кстати, зовут?

Неожиданно звеньевой услышал слабый голос Марика, который словно прочитал мысли Гордеева.

— Tu es si belle, quand tu pleures. Comment t'appelles‑tu? — чуть слышно произнес Верзер.

Роберт посмотрел в зеркало заднего вида. Всхлипнув, девушка ответила:

— Jacqueline. Jacqueline Cambronne.

— Tu ressemble a la reine, — продолжил разговор хрипящий Марик, — quand je suis mort, ne manque pas a pleurer pres de ma tombe.

— Tu ne mourras pas, — сказала девушка и горько улыбнулась.

— Et si je ne meurs pas, — продолжил с натугой говорить Верзер, — alors, sois mon coeur car le mien me manque. Moi aussi, je suis de l'origine royal. J'ai Charlemagne comme aieule.

— Марик! — рявкнул Роберт, мало что понявший из разговора. — Бога ради, заткнись! Не трать силы! Я вытащу вас. Клянусь, вытащу! Успеешь наболтаться со своей принцессой, — звеньевой напряженно посмотрел вдаль, на зеленеющие холмы, и, смягчившись, добавил:

— Я вытащу вас. Клянусь.

До швейцарской границы оставалось три километра.

Роберта клонило в сон. Не помогал даже кофе. Он сидел в мягком удобном кресле в комнате ожидания. На столике стояли три пустые чашечки. В дальнем углу на таком же бледно — сером кресле примостилась француженка. Как там ее?.. Жаклин. Она, укрытая тонким одеялом, тихо посапывала и чему‑то улыбалась во сне, словно сегодняшний день был самым лучшим, самым светлым днем в ее жизни. Впрочем, вероятно, сейчас она переживала нечто такое, что кажется более реальным, чем наша жуткая явь. Жаклин была счастлива. Жаклин была другой. Жаклин исчезла из этого мира. По крайней мере, на несколько часов.

А Роберт опасался своих грез. Он закрывал глаза и вновь и вновь испытывал странные ощущения, пережитые в трансе и после него. Он видел себя сражающегося с джихадистами. Он снова брал на руки смертельно раненного Марика, и потом мчался на такси к Швейцарии, сообразив выкинуть пистолет в окно возле самой границы. И очень долго наперебой с Жаклин объяснял начальнику смены, здоровенному смуглолицому детине из элитного Альпийского дивизиона, что он гражданин Советской Конфедерации и ему срочно нужно в больницу. Нечаянная спутница стражей тыкала в нос незадачливому пограничнику свое водительское удостоверение, которое по счастью оказалось у нее в заднем кармане джинсов, сочиняя на ходу, что у Роберта и Марика джихадисты отняли документы. Ну или что‑то в этом роде.

Водительское удостоверение было пропущено через сканер, который подтвердил французское гражданство некой Жаклин Камбронн. Однако после этого еще целых мучительных три минуты начальник смены продолжал упорствовать, отбиваясь от звеньевого и девушки на смеси французского с немецким.

Наконец, бугай, почесав шеврон с нарисованным на нем арбалетом и надписью "Die Schweiz über alles", уступил и дал им в сопровождение две патрульные машины.

Теперь они находились в больнице, в комнате ожидания. Снаружи в коридоре их охраняли три полицейских. Через пару часов из Берна сюда должен прибыть советский консул, и тогда все встанет на свои места. Только бы Марик выжил. Сейчас его оперировали. Пуля вроде бы прошла в сантиметре от сердца…

Роберт услышал смех и, содрогнувшись, разлепил веки. Счастливая Жаклин кому‑то улыбалась, не открывая глаз. Вместо изодранной блузы на ней был медицинский халатик. Одеяло, которым укрывалась девушка, спало на пол.

Роберт посмотрел в окно. Вечерело. Жара не желала отступать. Однако здесь работал кондиционер, и потому было весьма прохладно. Звеньевой встал, бесшумно подошел к спящей красавице, поднял одеяло и укрыл ее.

Гордеев подумал, что еще недавно он так же укрывал Машу. Она была утешением, обезболивающим, она дарила отдохновение после тяжелых заданий. И вот теперь она исчезла, растворилась где‑то на пространствах, принадлежащих Корпорации. Что теперь делать?

Сердце кольнула печальная нежность. Теперь уже никогда он не сможет быть со своим зайчонком. Все напрасно. Все зря. Все тщета.

Роберту вспомнился девиз Казахской бригады, одного из четырех столпов, не считая стражей, на которые опирается Советская Конфедерация: "Жизнь только сон, смерть лишь мгновение".

Да, лучше бы жизнь оказалась сном. Мерзким жутким сном, который точно туман без труда разгоняет утренний ветер…

Роберт посмотрел на мирно дремлющую девушку и дважды коснулся губами лба и симпатичной родинки под левым уголком рта. Спи, Жаклин…

Спи…

Вернувшись на место, Гордеев сел в кресло, посмотрел еще раз на француженку, вспомнил, как она отчаянно сопротивлялась джихадистам и подумал, что не хотел бы такого же беспредела у себя дома, в Советской Конфедерации. Нет, лучше уж мы их, чем они нас… лучше мы их… мы их… мы…

Мысли вдруг потеряли осознанную четкость, и Роберт сообразил, что начал клевать носом. Он хотел подняться, выглянуть в коридор и попросить еще одну чашечку кофе, но глаза закрылись против воли, время вдруг замедлилось, а затем и вовсе потекло вспять, и страж провалился в небытие…

Когда Роберт открыл глаза, он обнаружил себя стоящим перед семиярусной китайской пагодой, сделанной, кажется, из желтого кирпича. Она находилась на склоне холма, плавно перетекающего в равнину, покрытую густой травой. Где‑то журчал ручей, а в листве непривычно зеленого дерева, расположенного сзади здания, пели невидимые птицы. Звеньевому сразу же понравилось это место. Так бы нырнуть в мягкую траву, вдохнуть наполненный густой свежестью воздух и, созерцая безмятежные молочные облака, застывшие в пронзительно синем небе, навсегда остаться недвижимым, беспамятным и безымянным. Не хотелось быть больше Робертом Гордеевым. Вообще никем не хотелось быть.

Однако звеньевой заметил чернеющий вход, и тут же неодолимая сила потащила его внутрь здания.

"Если бы я не имел имени, — подумал Роберт, — я бы остался здесь, мне даже сопротивляться бы не пришлось, просто не за что меня было бы зацепить".

В мгновение ока звеньевой оказался внутри небольшой комнатки, посередине которой стоял низкий темно — желтый столик. За столиком прямо на полу сидел добродушно улыбающийся китаец с бородкой, длинными волосами и залысиной, и Роберт сообразил, что это Лао — Цзы.