Фантастика 2027-127 - Геннадий Борчанинов

— Кто? — только и сумел выдавить я.

— Просто мальчишка… Он ведь действительно считает меня предателем, Майкл. Я видел его лицо, когда он стрелял, — вздохнул Пирс.

Несостоявшегося убийцу звали Майлз Хикок, девятнадцать лет, доброволец из Типперэри, дрался против англичан с самой Пасхи. Дрался храбро и честно, был ранен при отходе из Дублина. На допросе он даже не запирался, отвечал, что стрелял и что жалеет только о том, что не убил. Потому что Военный совет продал Ирландию, сначала кайзеру за винтовки, а теперь англичанам за пустую бумажку, пока настоящие патриоты сидят под арестом, как Оуэн Макнил, а предатели пьют чай с сассенах. Он повторял это раз за разом, как выученный урок, и мы с Коллинзом, послушав это, переглянулись и вышли, оба мрачнее тучи.

— Его готовили, — хмуро заметил Мик. — Как по-писаному шпарит.

— Копайте. Хоть все кишки ему вымотайте, но заказчиков надо найти, — распорядился я.

Кишки мотать не пришлось, как и вести допрос с пристрастием. Его в итоге даже пальцем не тронули. Но следователям удалось выяснить, что после ранения он остался в городе, но выйти на подполье не смог или не захотел, долго лечился, начал пить, тосковать. Тут и завелись новые друзья, которые утешали, подливали и поддакивали. Подсовывали газетку под названием «Кельтский крест», самиздатную, которая исходила ядом не только на Британию, но и на повстанцев.

Типографию нашли и проверили. Печаталась эта газетка на бумаге армейского образца, а редактор дважды в неделю ходил ужинать в дом на Меррион-стрит, где по счастливой случайности квартировал отставной майор английской разведки.

Вот так это и делается, элегантно и просто. Не надо платить убийце, если можно вырастить его, накормив пропагандой. Найди честного, раненого, растерянного мальчишку, правильно подай ему хорошо приготовленную ложь, и он сам пойдёт стрелять, искренне веря, что спасает Родину. А ты останешься не при делах, а ирландский мир сорвётся руками самих ирландцев. Красиво, как шахматная комбинация.

Но этим дело Майлза Хикока не кончилось. Как только Пирс оклемался, он потребовал встречи со стрелком, и они проговорили один на один больше часа, не знаю, о чём. Знаю только, что мальчишка после этого разговора рыдал взахлёб, а Патрик Пирс распорядился передать это дело в гражданский суд, с присяжными и защитником для Хикока, а сам письменно просил снисхождения для оступившегося мальчишки.

Все материалы мы аккуратно передали иностранным журналистам, и про «новых друзей», и про газетку, и про майора-разведчика. За день до конференции «Бостон Глоуб» и «Нью-Йорк Таймс» вышли с заголовками в духе «КТО ЗАРЯДИЛ РЕВОЛЬВЕР?» и лорду Сесилу пришлось начать переговоры с извинений. Неофициальных, сквозь зубы, но всё-таки.

Среди журналистов, аккредитованных на конференцию, оказалась и мисс Эбигейл О’Ши.

Я столкнулся с ней лицом к лицу в вестибюле гостиницы, в которой расположилась наша делегация, и на секунду моё сердце остановилось. Она почти не изменилась с момента нашей последней встречи, разве что морщинок на лице прибавилось, а взгляд стал холоднее и жёстче. Война никого не красит. Я и сам старался не смотреть в зеркало лишний раз, чтобы не замечать прибавившейся седины и жёстких линий поперёк лба.

— Мистер… Джексон? Если я не ошибаюсь, — будничным тоном произнесла она, и ни один мускул не дрогнул на её лице. Только в глазах плясали озорные чёртики.

— Мистер Джордан. Майкл Джордан, скромный секретарь делегации от Ирландской Республики, — поправил я.

По спискам я проходил именно так, во избежание неприятностей, и я обрастал новыми именами и фамилиями быстрее, чем щетиной на лице. Скоро будет как у Ильича, сто с лишним псевдонимов.

— Точно. Скромный секретарь, — она мимолётно улыбнулась, и я сам не сдержал ответной улыбки. — А я скромный корреспондент. И, как корреспондент, я бы очень хотела провести интервью с одним неизвестным призраком, о котором пишут все газеты и которого никто никогда не видел.

— Призраки не дают интервью, мисс О’Ши, — мягко ответил я.

— А вы спросите этого призрака, — она посмотрела мне в глаза. — Вдруг он соскучился.

Соскучился, чего уж там. Вечером следующего дня мы заперлись в одной из конспиративных квартир на северной окраине, и там состоялось самое долгое интервью в истории журналистики. Правда, блокнот Эбби так и пролежал нераскрытым где-то на столике в прихожей, рядом с моим револьвером.

До самого утра мы не сомкнули глаз, наслаждаясь обществом друг друга, и мир словно бы съёжился до размеров маленькой комнатки с выцветшими обоями, а всё остальное перестало существовать. Потом долго разговаривали, лёжа в обнимку, пока она гладила мой живот, а я теребил её волосы. Говорили не о войне, наоборот, этой темы мы избегали по молчаливому обоюдному соглашению. Говорили о всякой ерунде. О её детстве, о редакторе-тиране, о том, куда можно уехать и где хотелось бы побывать, и кончится ли всё это вокруг. Она задавала вопросы, я отвечал, задавал свои, деликатно, без нажима, как на минном поле. У нас обоих было достаточно скелетов в шкафу, которым ещё рано вылезать наружу.

— А это правда, что ты застрелил генерала Лоу? — спросила она в какой-то момент. — Говорят, там было почти полмили.

— Врут. Там было меньше. Метров триста… Я хотел сказать, ярдов триста, — быстро поправился я.

— Так я и думала, — загадочно улыбнулась она. — Знаешь, когда мы встретились у Либерти-холла, я подумала, что ты просто обычный наглец и хам, каких на улицах тысячи. А потом читала сводки и думала, пыталась совместить, этот наглец — человек, за которым гоняется вся британская армия.

— Я наглец и хам, так и есть, — усмехнулся я. — И уже не поменяюсь.

Она засмеялась и шлёпнула меня ладошкой по груди.

— А я ведь почти разгадала тебя, Майкл-из-Килмаканога, — сказала она. — Думала, что разгадала.

— И что именно? — хмыкнул я.

— Ты… Глупо прозвучит, наверное… Но ты словно, не знаю, откуда-то из совсем далёких краёв. И всю жизнь занимался не тем, что бил кувалдой по гайкам, а тем, что делаешь сейчас, — неопределённо помахав рукой, сказала она, и я похолодел внутри от того, насколько близко она подобралась к истине.

— Кувалдой бьют по заклёпкам, — сказал я. — Горелкой их греют докрасна, а потом…

— Неважно! —