Михаил Бычков - Подземка

Глава 5

Хоть и хотелось спать со страшной силой, сразу к себе в отсек я не пошел. Имелось у меня одно дело, можно сказать, дело чести. Я направился в медсанчасть.

Док был на операции, я прождал его больше часа. Наконец он появился, очень уставший, с воспаленными глазами. Снял зеленый халат, повесил его на вешалку. Жахнул стопку разведенного спирта и только потом обратил на меня внимание:

– Заболели, Лосев?

– Да нет, со мной все в порядке. Я лекарство принес для жены Игоря Белых.

– Понятно, – угрюмо протянул врач. – А сам Белых где? Чего гонца вместо себя отправил?

– Погиб он, – не вдаваясь в подробности, сообщил я. – Перед смертью просил передать.

Я положил на стол пакет с чудом сохранившимися препаратами. Вроде ничего не разбил, не раскокал. Док без интереса посмотрел на медикаменты и холодно произнес:

– Спасибо за гостинцы. А что касается Белых… Наверное, это и к лучшему, что он погиб.

– Доктор, я не понял…

– Сейчас поймете. – Док закурил. – Жена его умерла несколько часов назад. Так получилось. Ей уже ничего не могло помочь. Если бы я верил в загробную жизнь, сказал бы, что супруги только что встретились на небесах. – Док затушил сигарету, налил еще спирту. – Вам, простите, предлагать не буду. В таких дозах это отрава. За медикаменты еще раз огромное спасибо. Они могут пригодиться другим. У меня к вам вопрос… – Док замялся. – Наверху ничего похожего на это не встречали?

Он протянул мне черную пластмассовую коробочку, от нее отходил шнур с каплевидными наушниками. Я присмотрелся:

– Встречал. Если не ошибаюсь, это аудиоплеер.

– Не ошибаетесь. Плеер и есть. Мне его с поверхности притащили месяц назад. Прихватили как игрушку. Ну, и батареек к нему прорву.

– Док, по правде говоря, к музыке я равнодушен, но, если увижу подобную штучку-дрючку, притараню. Для вас ничего не жалко.

Док вдруг нахмурился, недовольно произнес:

– Я почувствовал в ваших словах иронию, Лосев. Сдается мне, что вы считаете, будто я дурью маяюсь от безделья?

– Что вы! – не очень убедительно заверил я, хотя Док угадал ход моих мыслей.

– Напрасно отпираетесь, юноша. По глазам вижу, что вы и впрямь так обо мне думаете. Не спорю, музыка порой способна скрасить здешнее прозябание, но не так давно я открыл поразительный эффект. Обещаете засунуть ваш скепсис куда подальше?

Я послушно кивнул. Док, удовлетворившись моей реакцией, заговорил:

– У меня был тяжелый день, вроде сегодняшнего. Я был в плохом настроении. Да что скрывать, я был старой, никуда не годной развалиной. Хотелось только одного – заснуть и никогда больше не просыпаться. Предстояла тяжелая операция, а у меня не было на нее сил, ни физических, ни духовных. Я был выжат как лимон, угрюм и подавлен. По какому-то наитию я лег на койку, надел наушники, включил плеер и закрыл глаза. Не знаю, сколько прошло времени, я просто потерял ему счет. Мне лично показалось, будто прошла вечность, хотя коллеги уверяли, что минут сорок, не больше. Хотите – верьте, хотите – нет, но в операционную я вошел совсем другим человеком. Меня будто подменили. Я испытал такой прилив сил, что был способен свернуть горы. Работал как заведенный, провел сложнейшую операцию, потом еще одну, переделал кучу дел. Никогда раньше я не чувствовал в себе столько энергии. Я даже не спал три ночи!

– И? – недоверчиво поинтересовался я.

– Потом на меня снова навалилась усталость. Однако стоило мне снова надеть наушники, нажать кнопку «Play», как все повторилось. Я вновь был способен на такие свершения, как никогда раньше, даже в пору моей юности. А она у меня была очень и очень бурной. Можете быть в этом уверены, молодой человек. Жаль, что свидетелей иных уж нет, иные уж далече, – продекламировал он.

– Думаете, это музыка… С ней что-то не так?

Доктор пожал плечами:

– Я не знаю. Может, она, может, другое. Чтобы не гадать, я поставил эксперимент, взял себя в качестве подопытного кролика. На станции есть еще несколько плееров, я позаимствовал их на время. Хотелось проверить, как на меня подействует другая аппаратура.

– И как?

– Никакого эффекта, – вздохнул Док. – В лучшем случае чуточку приподнялся тонус, но не больше. Энерджайзером я себя так и не ощутил, хотя для чистоты эксперимента крутил один и тот же репертуар. Выводы такие: я, конечно, могу ошибаться, но у меня возникло предположение, что с некоторыми вещами на поверхности тоже начинают происходить разного рода метаморфозы. В результате привычные предметы обихода наделяются, наряду с нормальными функциями, какими-то другими, можно сказать, чудесными свойствами. Я решил назвать подобные предметы артефактами. Понимаю, что термин не вполне удачный, даже антинаучный, что ли, но звучит красиво.

– Что есть, то есть, – вежливо согласился я. – А этот «артефакт», он только на вас действует?

– Я пробовал на себе. Давайте на вас испытаем, – предложил Док.

Я взял коробочку в руки, она оказалась легкой и приятной на ощупь, надел наушники. Ощущение инородного тела почему-то мне не понравилось. Я в детстве контактные линзы носить не мог по той же причине. Будто соринка, только большого размера, в глаз попала. Но сейчас пришлось смириться.

– Что будем слушать? – спросил я.

– Музыка старая, но хорошая, – заверил Док. – Только глаза закройте. Так легче воспринимается.

– Хорошо, – сказал я и зажмурился. – Врубайте ваш агрегат. Я готов.

Сначала была тишина, потом, будто из ее недр стал подниматься нарастающий гул, застучали барабаны, отбивая неспешный, ударов сто двадцать в минуту, ритм, потом пошла бас-гитара, синтезаторы, еще какие-то инструменты, которые я затруднялся определить.

Запел мужчина. Его голос оказался грубым и в то же время приятно-бархатистым. Мне почему-то ясно представилось его лицо – возвышенно-одухотворенное, в глазах исступление поэта-романтика, пышная прическа в виде ямайских дредов. Он почти наверняка был смуглокожим, почти негром. Есть у их брата что-то особое в голосе. Пел на английском, вкладывая в слова всю душу:

– I know. Life is different to you. First love can be frightening that's true. But take me as your brother and your friend. And take me as your lover and your man.

Музыка была потрясающей, в сочетании с невероятно органической мелодией, на редкость богатой палитрой аранжировкой, она производила впечатление чего-то мистического, завораживающего. Я будто нырял в океан, холодный и одновременно теплый, как парное молоко, ласковый и суровый, сотканный из гармонии противоречий, если такое только возможно.

Дальше последовал припев, еще более мощный, подхваченный другими, более высокими, почти фальцетными мужскими голосами изумительной красоты: