Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

Я ему изложил.

— Пётр Аркадьевич. У меня к Вам предложение.

— Слушаю.

— Я предлагаю Совету министров подготовить проект закона о политической амнистии. По старому русскому обычаю, после крупных государственных перемен. Февральский манифест о Думе есть крупная перемена. Открытие Думы есть крупная перемена. У нас в стране за последние пятнадцать лет накопилось две тысячи людей, сидящих по политическим делам несоразмерно их виновности. Их надо отпустить. Это будет жест доброй воли, без которого у нас Дума с государством не сложатся.

Столыпин долго молчал.

— Николай Иванович. Двести имён, тысяча, две тысячи — это в каких пределах Вы видите?

— Я в пределах ясного критерия. Все, кто сидит за политические преступления без отягчающих обстоятельств (без убийств, без вооружённых нападений, без шпионажа). Это, по моим оценкам, около двух тысяч. Включая четыреста-пятьсот социал-демократов и социалистов-революционеров, около тысячи кадетов и беспартийных, остальное — местные дела.

— А Ульянов?

— Ульянов в этот список войдёт. У него обвинение по обыкновенной политической статье, без отягчающих.

Столыпин чуть улыбнулся.

— Николай Иванович. Вы со мной не хитрите. Вы хотите Ульянова. Всё остальное у Вас фон.

— Не хитрю, Пётр Аркадьевич. Я хочу Ульянова. И я хочу всё остальное. Если Вы мне дадите всё остальное без Ульянова, я возьму. Но я полагаю, что Вам легче дать всё вместе.

— И почему легче?

— Потому что Ульянов в общем списке двух тысяч имён растворяется. У Вас в правом крыле спросят: «Зачем выпустили Ульянова?» — Вы ответите: «Не выпустил Ульянова. Издал общий закон о политической амнистии после Думы, по которому Ульянов попал автоматически, как и все, у кого нет отягчающих». Это для Вашего правого крыла легче.

Столыпин долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Это умно.

— Это по сути.

— Я подумаю. Я Вам ответ дам к Рождеству.

— Жду.

Я ушёл от Столыпина с лёгким сердцем. У меня в голове было: пройдёт. Столыпин не любил кадетов и не доверял социал-демократам, но он не был реакционером. Он был государственный человек, и государственному человеку ясно, что без амнистии страна с Думой не сработается. Он подпишет.

Он подписал.

К Рождеству Совет министров утвердил проект закона. Государственный совет в январе утвердил его быстро. Государь подписал манифест об амнистии шестого января седьмого года.

Манифест я в Петербургских ведомостях прочёл утром седьмого. Артемий мне принёс газету вместе с чаем. Я её открыл в кабинете. На первой полосе стоял текст манифеста: «По обыкновенному русскому обычаю, в знак Нашей радости о начале новой политической жизни Нашего отечества…» и далее список оснований. Я прочёл до конца. Закрыл газету.

И записал в тетради:

«Шестое января седьмого года. Манифест об амнистии. Ленин по нему легализован. Это сделал Столыпин, я ему подсказал. Он со мной сработался. Это важнее самого Ленина».

Это была правда.

Со Столыпиным мне за прошедшие восемь месяцев работать оказалось не тяжелее, а интереснее, чем я думал. У него была своя голова, и он мне в неё не давал лезть. У него у меня были собственные программы, по которым я ему возражал и которые он проводил в моём возражении. Но у него ко мне выработалось то самое, чему я в первой нашей встрече положил основание: «советоваться до решения, а не после». Он со мной советовался. Он со мной не всегда соглашался. Но он со мной советовался, и это меняло всё.

К концу декабря я понял, что Столыпин у меня не «другой Столыпин» в смысле «мягче». Он у меня тот же Столыпин по характеру, по упрямству, по государственной хватке. Но у него у меня есть та обстановка, в которой его упрямство не превращается в озлобление. У него Дума, которая частично его поддерживает. У него государь, который частично его держит. У него Витте в Государственном совете, который его прикрывает. У него я, который при случае его поправляет. И у него не та одинокость, в которой его упрямство в моей памяти переросло в диктаторскую хватку.

Это меня радовало.

Объединительный съезд социал-демократов открылся пятнадцатого апреля семьсот, простите, седьмого года в Петербурге, в доходном доме на Васильевском острове, в большом зале на третьем этаже, который Гольдман для этого случая снял через одного из своих частных людей. Зал был просторный, человек на двести пятьдесят. Делегатов съезда приехало сто восемьдесят семь. Из них сто двенадцать большевиков, шестьдесят два меньшевика, остальные нефракционные. По расчётам Ленина и Мартова, для проведения объединения нужно было простое большинство в шестьдесят семь процентов; они расчёт сделали и пригласили делегатов в той пропорции, в которой большинство этих шестидесяти семи процентов было у обоих в руках.

Я на съезд не пошёл. Это была их работа, не моя. Я в этот день в обыкновенном порядке работал в кабинете, читал газеты, писал письма. Северцов мне приносил с Васильевского острова краткие сводки каждые два-три часа.

К концу первого дня сводка была такая: «Президиум избран. Председатель Плеханов. Сопредседатели Ленин и Мартов. Повестка дня утверждена. Доклад Ленина по политическому положению прошёл в спокойной обстановке без больших возражений».

К концу второго дня: «Доклад Мартова по тактике в Думе прошёл с дискуссией двух часов. Спорные вопросы остались. Резолюции отложены на завтра».

К концу третьего дня: «Резолюция об объединении принята ста сорока восемью голосами против двадцати девяти при девяти воздержавшихся. Партия объединена под общим названием Российская социал-демократическая рабочая партия, без разделения на большевиков и меньшевиков. Центральный комитет избран составом одиннадцать человек: пять большевиков, четыре меньшевика, двое нефракционных».

Я сводку прочёл вечером третьего дня в моём кабинете в доме Витте. Долго сидел.

Это было одно из самых крупных переписываний учебника, какие у меня в этой жизни сложились. У меня в моей советской памяти раскол второго съезда, случившийся в Лондоне в августе третьего года, до самой Гражданской войны и далее не преодолевался. Большевики и меньшевики в русской социал-демократической истории до семнадцатого года шли в разные стороны, и в семнадцатом году большевики взяли власть, а меньшевики оказались в оппозиции, и потом многие из них в эмиграции, в советских лагерях, в забвении. Раскол стоил России в моей памяти,