Олег Дорофеев - Рыцари потустороннего
Впервые нечто подобное произошло спустя три недели после памятного эксперимента. Я вышел из вагона метро, нацелился в людской поток и вдруг мне на глаза попался маленький серый зайчик с горящими глазами. Игрушка забавно подпрыгивала, издавая жалобный писк, в котором совершенно отчетливо слышалась осмысленная речь. Зайчик на что-то жаловался, кого-то обвинял, с кем-то обещал крупно поговорить. Он говорил все быстрее, как будто до конца завода осталась одна минута и за это время надо успеть сказать тысячу слов…
– …А так вроде не скажешь…
Я обернулся: женщина лет сорока стояла рядом, разглядывая забавную игрушку.
– Простите, что вы сказали?
– Нет, это вы сказали, а я ответила.
– Что сказал?
– Похоже, крыша потекла.
– У кого?
– Наверное, у вас. Не я же это произнесла…
Она обиженно поджала губы и показала мне спину. Надо бы догнать и расспросить. Черт с ней… Я машинально взглянул на часы. Две минуты просто выпали из моей жизни. Зато потом!.. В течение последующих четырех часов я сдал три зачета подряд – небывалое достижение. Изумленные экзаменаторы гоняли меня по всем вопросам, выходили за рамки программы, но я знал все, я знал лучше их, ответы просто возникали у меня в голове. Ребята испытали настоящий шок. Оболтус и крепкий троечник внезапно превратился в ходячий учебник. Ученые мужи пристально вглядывались в мои зрачки, пытаясь отыскать следы неведомого психостимулятора. Тщетно, я их сделал!..
Увы, периоды озарений повторялись все реже, так что в следующем семестре отличник во мне умирал и возрождался троечник-разгильдяй.
А жизнь между тем шла своим чередом. Я жил в двухкомнатной перспективной коммуналке, с хорошими шансами на размен и убитым человеческим фактором. Отсек в конце коридора занимала соседка с экстравагантным именем Павлина – шестидесятипятилетняя вальцовщица на пенсии, схоронившая троих мужей и задавшаяся целью во что бы то ни стало пережить последнего соседа, то бишь меня. Приватизировать площадь, меняться с доплатой она не желала, хотя я предлагал взять все расходы на себя. Отказывалась она из вредности, типа «я всю жизнь прожила в коммуналке, а какой-то сопляк получит за мой счет квартиру». А еще она вынашивала идею фикс: если я исчезну, то вся площадь достанется ей и отвратной сестре – тощей глупой старухе, похожей на засохшую стрекозу.
Наши взаимоотношения варьировались от умеренно неприязненных до «холодной войны», когда Павлина устраивала форменные демарши. Однажды мне это надоело, и я подсыпал ей в суп слабительного. День триумфа, а затем… Такие как она умеют ненавидеть. Отныне она варила свои похлебки, ни на секунду не отлучаясь с кухни.
Не буду перечислять бесконечные мелкие каверзы, которые отравляли мне жизнь. Благодаря стараниям соседки общественное мнение в лице местных пенсионерок считало меня чем-то средним между лидером бандитской группировки санитаров и затаившимся маньяком. Я занял отстраненно-философскую позицию. Действительно, какой смысл что-то доказывать, метать бисер, говорить умные вещи, если живешь в коммуналке? Сразу возникает ощущение нестыковки по принципу: «Если ты такой умный, то почему такой бедный, и более того, строем не ходишь».
Короче говоря, в черном списке неблагонадежных жителей подъезда я занимал почетное второе место после тихо спивавшейся соседки Зины Портновой и ее дочери-подростка, связавшейся с плохой компанией. В знак протеста мы установили с Зиной хорошие отношения: я иногда ссужал ей денег на дешевый убойный портвейн, а она оказывала мелкие услуги по хозяйству.
Настал великий день. Институт остался позади. Госэкзамены, клятва Гиппократа, диплом, грандиозная пьянка – в общем, ничего интересного. Что дальше? Конечно, можно податься в ординатуру, но учеба так утомила, что еще два года я бы не потянул.
Итак, дипломированный специалист Влад Каюров отправился искать себе теплое местечко. Причем с улицы. Будь рядом Макс – никаких проблем. При его возможностях я мог бы попасть на заграничную стажировку, но, как я уже говорил, он куда-то исчез. Да и не стал бы я его просить – за мной и так должок.
Больницы, поликлиники отпадали сразу – тоска зеленая, рост нулевой. Карьерный потолок – завотделением к сорока годам. В прежние времена более опытные врачи всегда уделяли молодому пополнению много внимания. Когда волна судьбы смыла меня на просторы медицины, интерны напоминали пятое колесо. Это понятно, кому нужна обуза, когда нужно деньги зарабатывать. Да и подготовить врача общей практики за год – задача почти нереальная.
В конце концов я устроился в реабилитационный центр в качестве интерна. Меня прикрепили к Зое Авдеевой, покладистой тетке с четвертым размером груди, о которую я не раз терся плечиком, но дальше этого дело не шло. Тридцать пять, двое детей и не в моем вкусе…
Отделением заведовала некая Камилла Кабилян. Мягко выражаясь, мы не понравились друг другу сразу и бесповоротно, и чем дольше приходилось общаться, тем меньше нам обоим этого хотелось.
Я считаю, что двуличная женщина – это в порядке вещей, особенно в медицине. Но когда это качество расцветает на фоне комплекса провинциалки, феминистической идеи, личной неустроенности и несносного характера – согласитесь, это уже перебор. Добавим сюда тщеславие при скудной компетентности и почти патологическую любовь к деньгам.
Мысленно я дал ей кличку Коба (на ум просилось другое погоняло, но я не желал превращаться в законченного пошляка). Мадам обожала собрания коллектива, где как нигде проявлялась возможность почувствовать себя начальницей. При этом говорила она громко, слегка нараспев, поигрывая обертонами, словно наслаждалась звуками собственного голоса. По большей части она молола чушь, но делала это всегда вдохновенно. На отделениях реабилитации клинические разборы в принципе ни к чему. Она их устраивала чуть не каждую неделю, напуская на себя важный вид, словно какой-нибудь мировой светила. Причем делала это строго по понедельникам, видимо, в мою честь. Присутствие всех – обязательное условие, в противном случае начинались санкции. Как сейчас вижу себя на этих кабиляновских посиделках – не знаю, от чего меня больше тошнило – похмелья и бессонной ночи или бреда, который она молола с умным видом.
Настроение Кобы смахивало на флюгер, готовый развернуться в другую сторону от малейшего дуновения ветра: чья-то неудачная реплика, звонок начальства, «просто устала» – десятки явных и неявных причин. Она умела использовать людские слабости и любила «держать руку на пульсе». Особо гибкие сотрудники быстро уловили эту особенность – периодически ходили в кабинет, где велись долгие конфиденциальные беседы «за жизнь». В сущности, я понимал: Кабилян – это даже не отдельная личность, а явление. Как можно обижаться на плохую погоду? Она просто есть, и все.