Фантастика 2026-153 - Павел Смолин
Эти материалы у меня лежали в простой картонной папке в моём кабинетном сейфе. Их Сосо знал, и Северцов знал, и кроме них больше никто.
Вторая линия. Через Северцова за прошедшие четыре года в Петербурге шла работа по подтверждению некоторых из шанхайско-маньчжурских следов через банковские каналы. У Северцова был один доверенный человек в швейцарском банке «Sociйtй Gйnйrale Helvйtique» в Цюрихе, через которого мы получали выписки о счетах российских великокняжеских семей в Швейцарии и во Франции. Это было незаконно по швейцарским правилам, и я в этом отдавал себе отчёт, но это было нам необходимо. У нас за четыре года накопились данные о девяти счетах, на которых лежало совокупно около восьмисот тысяч рублей. По принадлежности счетов: Кирилл Владимирович — три счёта, Борис — два, Андрей — два, Кирилл совместно с одной парижской дамой по фамилии де Ла Тур (та самая, о которой потом будет сплетня) — один, остальное распределялось.
Третья линия. Через государыню-мать с осени девятого года шёл медленный поток сведений о повседневной обстановке внутри великокняжеских семей. Государыня-мать через одну свою фрейлину и через двух доверенных дворничих в великокняжеских дворцах передавала мне записочки о том, что говорится за обедами у Кирилла, кто к нему приезжает из заграничных гостей, какие у него происходят отношения с французской дамой, кто из великих князей в эту неделю «навеселе», кто «в долгах». Это был мелкий материал, но он давал картину их обыкновенной жизни.
К концу января одиннадцатого года у меня все три линии готовы были к слиянию.
Я в этом январе сделал то, чего я в Петербурге за пять лет не делал: я провёл день в моём кабинете полностью без выходов и без встреч. Артемий мне приносил чай, обед, ужин — я никого не принимал. У меня на столе лежали три папки, и я их сводил в одну.
Я работал восемь часов с перерывами на еду. К полночи у меня на столе лежала новая папка, толстая, в чёрном картоне, с надписью карандашом: «По делу В».
В этой новой папке у меня лежали тридцать восемь страниц. Не больше. Я долго думал, сколько у меня должно быть страниц, и пришёл к тридцати восьми по простому соображению: государь не прочтёт больше за один присест. Если папка будет в сто страниц, у государя в голове после прочтения останется не двадцать-тридцать ключевых имён, а пятьдесят-сто, и они в его голове сольются в шум. А мне нужно было, чтобы у государя после прочтения в голове остались десять-двенадцать имён и пять-шесть фактов. Тридцать восемь страниц для этого хватало.
Папка делилась на три раздела. Первый — финансовые следы, по семь страниц на каждого из трёх Владимировичей. Второй — корейские и маньчжурские следы, восемь страниц. Третий — частная обстановка, шесть страниц. На последней странице у меня был сводный вывод на одной странице, и в нём было сказано: «По собранным материалам великие князья Кирилл, Борис и Андрей Владимировичи в течение последних восьми лет вели систематическую деятельность, ущемляющую государственные интересы Российской империи, и приобретали через это деятельность личные доходы, не объявленные ни в одном русском казённом учреждении. Эта деятельность включает прямой контакт с лицами, представляющими интересы иностранных государств (Япония — через 1903–1904; Франция — через 1905 и далее; Англия — отдельные эпизоды с 1907 года). Их косвенная вовлечённость в принятие государственных решений (особенно дипломатических и военных) представляет угрозу для государственного управления. Рекомендация: рассмотреть в особом порядке».
«В особом порядке» у меня в плане значило конкретное: Чрезвычайное судебное присутствие, конфискации, домашний арест, без казней.
Я папку закрыл к полночи. Положил в сейф.
Сел в кресло у камина. Артемий принёс мне горячего молока с мёдом, как обычно перед сном, и положил у моих ног шерстяной плед.
— Артемий.
— Слушаю, Ваше высокопревосходительство.
— Ты сегодня рано спать иди.
— Я-то всегда поздно, ваше высокопревосходительство. У меня по дому работа.
— Иди сегодня.
— Слушаюсь.
Он вышел.
Я долго сидел у камина. Думал, что у меня сегодня в этой папке лежит то, ради чего я в этой жизни работал восемь лет. У меня сегодня в моих руках инструмент, которым я могу перевернуть Россию. Не саму, а её верх. У меня сегодня в моих руках доказательная база, какой ни у одного государя за всю русскую историю не было.
И у меня сегодня вечером появилось маленькое усталое чувство, которого я в начале этой работы не предвидел.
Я думал, что когда у меня в руках окажется папка, я буду чувствовать что-то крупное. Решимость. Победу. Удовлетворение. А я чувствовал старческую усталость.
Папка у меня в руках лежит. Я её приготовил. Я её к двенадцатому году вынесу на стол государя. Дальше — государь будет принимать решение. Дальше — Чрезвычайное присутствие будет работать. Дальше — я свою часть сделаю. Но эта моя часть уже не в выборе, что делать, а только в исполнении. У меня сегодня вечером выбор кончился.
Это было то, что я в моей советской жизни наблюдал у пожилых командующих. У них в крупные моменты не было торжества. У них была старческая усталость. Я их не понимал, я думал, что они какие-то холодные. Сейчас я понял. Они не холодные. У них в крупные моменты усталость такая, что на торжество у них сил не хватает.
Я в эту ночь спал тяжело. Татьяна Ивановна мне снилась коротко, она сидела рядом со мной на кухне и молчала. Я тоже молчал.
Это было хорошо.
Мищенко приехал в Петербург седьмого мая.
Он телеграфировал мне с Москвы, что прибудет в шесть вечера на Николаевский. Я встречать его не пошёл — у меня в этот вечер был запланированный обед с государем у меня дома, и сорвать его я не мог. Я Артемия послал на вокзал с короткой запиской: «Павел Иванович. Дождись у меня дома в кабинете. Я к восьми буду.