Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

Я посмотрел на него. Это была хорошая мысль — государственная, зрелая мысль, которую он опять-таки выработал сам.

— Государь. Это правильно. Это именно тот порядок, в каком надо.

— Тогда так и сделаем, — сказал государь. — Передайте Кони: пусть работает. Я жду от него суда по закону, а не по моему желанию. Если он кого-то из моих кузенов оправдает — я подпишу оправдание. Если осудит — подпишу осуждение. Я в это не вмешиваюсь. Это его дело и закона.

— Передам, государь.

Государь протянул руку. Я её пожал. И тогда он, как и в прошлый раз, обнял меня — коротко, по-русски, неловко, как обнимают мужчины, не привыкшие к объятиям.

— Спасибо Вам, — сказал он тихо. — За девять лет. И за то, что Вы меня не торопили эти три месяца. Если бы Вы меня торопили, я бы, может, не дошёл. А Вы дали мне дойти самому.

— Это и было самое главное, государь, — сказал я. — Чтобы Вы дошли сами.

Он сел в коляску. Граббе укрыл ему ноги пледом. Коляска тронулась и ушла в тёмный двор, к воротам.

Я стоял у дверей, пока не стих звук колёс.

Я поднялся в кабинет.

Камин почти прогорел. Я не стал подкладывать. Сел в кресло — и тут же вспомнил Кречетова, встал, перешёл к столу.

Артемий явился из темноты бесшумно, как умел.

— Николай Иванович. Третий час. В постель.

— Сейчас, Артемий. Одну запись.

— Одну. Я жду и веду Вас в постель. Кречетов велел.

Я открыл тетрадь. Долго смотрел на чистую страницу. У меня было ощущение, какое бывает у человека раз или два в жизни: что вот сейчас, в эту минуту, свершилось то, ради чего была прожита вся жизнь. Не приближение к цели. Не подготовка. А само свершение.

Я обмакнул перо.

Написал:

«Двадцать пятое — двадцать шестое августа двенадцатого года. Государь был у меня. Сам приехал. Сказал: государство для людей, и это богоугодно. Сказал это сам, своими словами, как своё. Девять лет. Сегодня дошло. Он подпишет манифест после суда. Сначала порядок, потом передача — это он сам так выстроил, и это правильно. Я к этому шёл с шестого мая девятисотого года. Сегодня — дошёл».

Я подержал перо над страницей. Хотел написать ещё что-то — про то, что это значит, про то, чем это обернётся для страны, про всё, что я знал из той, другой истории, которой теперь не будет.

Но не написал. Это читатель моей тетради, если он будет, поймёт без меня. А не поймёт — значит, и слова бы не помогли.

Я написал только последнюю строку:

«Сделано. По уставу».

Закрыл тетрадь.

— Артемий. Веди.

— Веду, Николай Иванович.

Он довёл меня до спальни, помог разуться, погасил свечу.

Я лёг. За окном была тёмная августовская ночь. Где-то далеко на Неве прогудел последний пароход.

Я закрыл глаза.

В эту ночь Татьяна Ивановна мне не приснилась. И я во сне понял, почему: ей сегодня незачем было приходить. Она приходила в трудные ночи, в ночи сомнения и усталости. А эта ночь была не трудная. Эта ночь была та, ради которой были все трудные.

Я спал крепко, без снов, до позднего утра.

Чрезвычайное судебное присутствие открылось двенадцатого сентября.

Заседания шли в здании Сената, в большом зале, который для этого случая закрыли для прочих дел. Состав был такой, какой Кони собрал за лето: председатель — сам Кони; два сенатора — Таганцев и ещё один, по фамилии Кузьминский, оба судебные старики с репутацией; два думских — один кадет, один октябрист, оба юристы по образованию; представитель Синода — епископ, которого Синод выделил по запросу, человек тихий и неполитический; и военный юрист из Главного военно-судного управления. Семеро со включением Кони. Нечётное число, как Кони и хотел.

Я в зале не сидел. Я в этом деле был сторона — собиратель материалов, — и Кони с самого начала сказал мне прямо: «Николай Иванович, Вам в зале не место. Если Вы будете сидеть в зале, всякий приговор будет выглядеть как Ваш. Сидите дома. Я Вам каждый вечер буду присылать с Вашим грузином краткий отчёт о ходе. Но в зал Вы не войдёте». Я с этим согласился. Это было правильно.

В зале сидел Сосо.

Он сидел в третьем ряду, сбоку, за маленьким столом, заваленным папками. Формально он был при председателе как лицо, ведущее фактологическую справку. По существу он был памятью всего дела. Кони перед каждым заседанием с ним сверялся четверть часа: какой документ к какому эпизоду, откуда получен, чем подтверждён, что может оспорить защита. В ходе заседания, когда возникал спор о факте, Кони поворачивался к третьему ряду и говорил: «Справка». Сосо вставал и давал справку — коротко, точно, без единого лишнего слова, с указанием листа дела. Садился. Это повторялось по десять-пятнадцать раз за заседание.

Я Сосо в эти недели почти не видел. Он уходил в Сенат к восьми утра, возвращался к десяти вечера, ужинал у меня, передавал отчёт Кони, отвечал на мои вопросы по ходу дела и уходил спать. Он похудел за эти недели и стал ещё молчаливее обычного. Но я видел в нём не усталость, а сосредоточенность. Он был на своём месте. Я это понимал по тому, как он держался: человек на чужом месте суетится, человек на своём — спокоен даже в усталости.

Главными обвиняемыми были трое Владимировичей — Кирилл, Борис, Андрей.

Они на заседания являлись сами, как обвиняемые их положения и являются, — не под стражей, но обязанные присутствовать. Они привели лучших адвокатов, каких можно было нанять в Петербурге. Защита строилась на двух доводах. Первый: материалы получены незаконно, через нарушение банковской тайны иностранных государств, и потому не могут быть положены в основу обвинения. Второй: великие князья, как члены Императорского Дома, подсудны только особому семейному суду под председательством самого государя, а не какому-то «присутствию».

Оба довода Кони предвидел, и оба он разбил.

По первому — здесь сработал тот ход, который Кони придумал ещё в апреле у себя на Надеждинской. В дело пошли не наши цюрихские выписки, а официальные ответы швейцарского и французского правительств на