Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

одно дело. Кто-то из Артура, кто-то из Хабаровска, кто-то из Тифлиса. Мы разные. А дело было одно. И вот оно сделано. Я не знаю, как это вышло. Я простой солдат, я в большую политику не лез. Но я знаю одно: в середине всего этого все двенадцать лет сидел один человек. — Он посмотрел на меня. — За Вас, Николай Иванович. За то, что Вы нас всех собрали и довели до этого стола.

Все встали. Я остался сидеть — встать у меня уже не было сил, и все это поняли и не обиделись. Они стояли вокруг стола с поднятыми рюмками, эти люди, которых я собирал двенадцать лет по всей огромной стране, от Артура до Петербурга, — и смотрели на меня.

Я посмотрел на них. На Кондратенко, которого вытащил из истории, где он погиб под Артуром в декабре четвёртого года. На Кони, седого и прямого. На Северцова, моего верного, молчаливого Северцова. На Селиванова. На Кречетова, ворчуна и друга. И на Сосо — на Иосифа Виссарионовича Джугашвили, наркома новой России, который стоял в конце стола и смотрел на меня тем долгим, неподвижным взглядом, в котором сейчас не было ни тьмы, ни напряжения, а было что-то, чего я в нём раньше никогда не видел и для чего у меня нет другого слова, кроме как — любовь.

Я не смог сказать речь. Я сказал три слова:

— Спасибо, друзья. Сделано.

И добавил, тихо, по привычке, которую они все за двенадцать лет знали и любили:

— По уставу.

И они засмеялись — тепло, все разом, — и выпили, и сели, и вечер пошёл дальше, в тепле, в свете, под падающий за окном рождественский снег.

В ту ночь, когда все разошлись, я сидел у стола один.

Артемий убрал посуду и ушёл спать — я его отпустил. Дом затих. За окном падал снег на тёмную замёрзшую Неву.

Я открыл тетрадь.

Я написал:

«Рождество тринадцатого года. Год тих. Земельный закон прошёл. Сосо держит окраины — на двадцати трёх языках, без надзора, на дело. Государь ожил. Витте умер, успев увидеть. Все были у меня нынче. Кондратенко сказал тост. Я сказал 'сделано". Это правда. Сделано. Сосо в конце стола смотрел на меня так, как не смотрел никогда. Я понял, что это. Ради этого взгляда стоило прожить двенадцать лет».

Я подержал перо.

И написал внизу, отдельной строкой, последнее на этот год:

«Сделано. По уставу».

Закрыл тетрадь.

Я ещё посидел немного у стола, глядя на снег. Потом встал — медленно, держась за стол, — и пошёл к постели, как велел Кречетов.

Тринадцатый год кончался. Впереди был четырнадцатый — год, в котором та, другая Россия вошла в войну. Я знал про этот год всё. Я знал, что летом в Сараеве убьют эрцгерцога и что после этого мир покатится в пропасть. Я знал, что мне в этом году предстоит последнее большое дело — может быть, самое важное из всех: удержать новую Россию от той войны.

Но это было впереди. А сейчас был тихий рождественский снег, и тёплый дом, и сделанное дело, и сон, в котором меня ждала Татьяна Ивановна.

Я лёг и уснул.

Она пришла. Села рядом. И в эту ночь — впервые за двенадцать лет — она заговорила.

— Скоро, Коля, — сказала она тихо. — Но ещё не сейчас. У тебя ещё одно дело. Доделай — и приходи. Я жду.

Я хотел ответить, но во сне не было голоса. Я только посмотрел на неё. Она улыбнулась — той своей улыбкой, какую я помнил сорок лет, — и положила руку мне на руку, и рука её была тёплая.

Я проснулся под утро спокойным, как не просыпался давно.

Впереди был четырнадцатый год.

Эрцгерцога Франца-Фердинанда убили в Сараеве пятнадцатого июня по нашему счёту, двадцать восьмого по европейскому.

Я знал, что это будет. Я знал это четырнадцать лет. Я знал число, место, имя стрелявшего — Гаврило Принцип, девятнадцатилетний боснийский серб, — знал то, чего не знал в тот день ни один человек на земле, кроме меня: что этот выстрел в Сараеве через пять недель подожжёт весь мир, и что в той, другой истории огонь этот будет гореть четыре года, и сожжёт четыре империи, и положит десять миллионов человек, и из его дыма выйдет всё дальнейшее — революция, гражданская война, голод, и то, чему имени я не хочу давать.

Я к этому дню готовился два года.

С тех пор как в двенадцатом году новая Россия встала на ноги, я знал, что моё последнее дело — не дать ей войти в эту войну. В той истории Россия вошла в неё первой из великих держав, вошла по союзному долгу, по славянскому братству, по тому сцеплению обязательств и самолюбий, которое затянуло одну страну за другой, как затягивает в омут. Россия вошла — и погибла. Не потому, что проиграла на поле, а потому, что война надорвала ту страну изнутри, и страна рухнула в семнадцатом году в революцию.

Я не мог переменить то, что эрцгерцога убьют. Сараево было не в моих руках. Но я мог переменить то, что Россия сделает после Сараева. И я два года готовил то, чтобы она сделала иначе.

Я начал готовить это с государя.

Государь после двенадцатого года сохранил за собой верховное командование и высшее предстательство России — то есть, по сути, всё, что касалось войны и мира, осталось в его руке, при том что внутренние дела вёл Совет министров. Это значило, что вопрос войны решался не Думой, не Лениным, а государем, по совету тех, кому он доверял. И я два года, тихо, исподволь, готовил государя к тому, что в час испытания он скажет миру «нет».

Я ему это внушал не прямо. Я делал так, как делал девять лет с манифестом, — я поворачивал его взгляд. Я при каждом удобном случае показывал ему цену войны. Я приносил ему сводки о том, во что обходятся армии современные вооружения, какова стала убойная сила пулемёта и тяжёлой артиллерии, как изменилась война со времён его деда. Я однажды дал ему прочесть — в виде «частной записки одного военного теоретика» — то, что на самом деле было моим описанием той войны, какую я знал: окопы от моря до моря, газы, миллионы убитых за несколько вёрст земли,