Максим Хорсун - Ушелец

В голове рождалась лавина. Последующее цеплялось за предыдущее; и когда ком мыслей набрал критическую массу, Раскин понял, что должен заставить себя действовать. Он обязан подать знак, что еще жив. Иначе его оставят без зазрения совести на этой проклятой людьми и богом планете.

В подтверждение своим страхам он услышал другой голос. Говорил, кажется, Первый. Сказать точно было невозможно — голос был едва различим на фоне статики.

— Капитан! Четвертый жив, но в шоке.

— Отлично. Берите его и отступайте к точке Чарли. Шевелитесь, парни! — ответили Первому.

То, что Четвертый жив, — это хорошо. Но как насчет его, Шестого? Кто поможет эвакуироваться ему?

Он отчаянно завозился, ворочаясь в скорлупе скафандра, словно бабочка, стремящаяся покинуть куколку. Здесь сила тяжести была в два раза меньше, чем на Земле. Только благодаря этому Раскину удалось приподняться, подтянуть под себя ноги и, в конце концов, занять сидячее положение. В глазах снова помутилось, и он едва не рухнул. Но его поддержали — наплечник скрипнул, сжатый металлом чужой перчатки. С трудом разлепил глаза: перед ним возвышался человек в точно таком же, как у него, скафандре. Чуть дальше стояли еще двое. Вернее, стоял один, а второй висел у него на спине. Скафандры с ног до головы были покрыты серой пылью и почему-то копотью. А им говорили, что в здешней атмосфере горение невозможно…

Тот, что держал Раскина за плечо, наклонился. Забрала шлемов, соприкоснувшись, звякнули, как две полные пивные кружки.

— Шестой, поднимайся! Уносим отсюда ноги!

„Элдридж!“ — узнал товарища Раскин сквозь испачканное кровью забрало. Узнал и попытался улыбнуться. Его не бросили! Теперь вместе они доберутся до гребаной точки Чарли — это недалеко, только одолеть сопку, — за ними примчит „перо“, и они окажутся на орбите в трехстах километрах над этим застывшим лавовым озером.

Затем вдруг стало тихо — исчез треск статики в наушниках, будто кто-то отсек шум лезвием. Хватка Элдриджа ослабела. Американец отступил и почему-то уставился в небо. Что он собрался делать? Молиться? Проклинать тех, кто сейчас наблюдает за их гибелью с „мостика“ десантного корабля?

Раскин сглотнул. Он прекрасно знал, что означает эта внезапная мертвая тишина.

Сейчас их накроет то, что они называют „смещением“. Другие же — „полем спонтанного действия“. Но Раскину в тот момент было безразлично, — смещение настигнет их или поле… Первую „волну“ выдержали лишь четверо из девяти человек, специально „заточенных“ на противостояние этому явлению. Сам он едва не расстался с жизнью. А вторую не пережить никому, он не ребенок, все прекрасно понимает и не тешит себя излишними иллюзиями. Но он не может сдаться, он обязан… собрать все силы и…

…вновь зажечь в себе пламя сверхнавыка».

— Я знал другого Элдриджа, — сказал Раскин.

Шнайдер с пониманием кивнул, но вслух не сказал ни слова.

— И все же, — продолжил Раскин, — меня удивляет, полковник, ваша готовность жертвовать, — черт с ней, с моей шкурой, — но жизнями ваших людей, ведь все эти предположения… лишь предположения, и ничего больше.

— Федор, — Шнайдер хитро улыбнулся, — когда мы окажемся на орбите Забвения, вы сможете посмотреть на место посадки «скаута» отсюда, сверху, а затем сами решите, стоит ли игра свеч.

Раскин хмыкнул, поджав губы. Ему стало очевидно, что у этого человека с затянутыми черной пленкой глазами в рукавах припрятан не один козырь. С ним нужно было держать ухо востро. Нужно… А, впрочем, он уже вляпался.

— Господа, оставайтесь в ваших креслах! Мы начинаем предпрыжковый отсчет, — объявил Козловский, — ремни можете не пристегивать, но за подлокотники подержитесь: тряхнет сильно.

Зло и коротко рявкнула сирена. Сигнал заметался по узким коридорам «десантника», проникая в каждый отсек, в каждую рубку и шлюз. В стальных недрах гиперпространственного модуля все было готово для сжатия пространства. На счет «один» на какую-то ничтожную наносекунду между ярким Сириусом и догорающей 61-й Лебедя образуется складка — аномалия, которую хирургически точно пронзит игла модуля, несущая на себе десантный корабль.

— Девяносто девять… девяносто восемь… — принялся считать сдержанным мужским голосом бортовой компьютер.

Шнайдер заерзал в кресле, устраиваясь поудобней.

— Ну, Федор, с богом! — сказал он, откинувшись на спинку. — Верьте мне. Я действую исключительно в интересах Земли и человечества. Не сомневайтесь, если подвернется шанс приструнить Грибницу, мы сделаем это вместе. Верьте мне так, как верят мои люди. Потому что я в вас тоже верю. Рыбак рыбака, Федор…

— Я не рыбак, Шнайдер, — оборвал полковника Раскин. — По своим модификациям я ближе к охотникам. Да и Ти-Рексы рыбу не ловили, — он усмехнулся.

— Шестьдесят один… шестьдесят… — продолжал считать компьютер.

Снаружи, на корпусе гиперпространственного модуля и на пилонах десантного корабля, вспыхнули малиново-красные бортовые огни. «Не приближайся, — предупреждало их свечение, — мы уже одной ногой в ином мире». Но никто и не думал приближаться: космос был пуст на многие миллионы километров; они мчались сквозь вакуум в абсолютном одиночестве.

— Двадцать восемь… двадцать семь… — гремело над головами застывших в креслах десантников. Над контейнерами с дорогостоящим оборудованием. Над посадочными шаттлами, укрытыми «домиками» сложенных плоскостей. Над дожидающимися своего череда шеренгами тяжелых скафандров.

— Десять… девять… — металось в холодных необитаемых технических тоннелях модуля.

Астрогаторы отстранились от пультов. Уже никто не в силах был повлиять на процесс гиперперехода, если бы и возникла такая необходимость. Непостижимое течение квантовых процессов подхватило корабль, как соломинку, и потащило вдоль русла галактических магнитных поясов, через пороги невидимых энергий.

— Два… один… Прыжок.

Раскин не знал, кто дал этой планете звучное название Забвение. «Куриный бог» — так презрительно именовали молодые колонизаторы мир, который им выпало штурмовать. Тогда они еще не догадывались, какую жертву потребует этот божок.

Забвение на первый взгляд казалась планетой, каких пруд пруди в Галактике. Диаметр и масса — почти в три раза меньше, чем у Земли. Мертвый каменный шар, практически не видимый из-за близости к 61-й Лебедя — дряхлой звезде цвета остывающих углей. Такое соседство давным-давно остановило вращение планеты. День и ночь застыли на противоположных полушариях. На стороне, обращенной к солнечным лучам, температура достигала 100 градусов по Цельсию, на ночной стороне — минус 150 градусов. Атмосфера состояла из углекислого газа с большой примесью инертных газов — их щедро забрасывало на планету из короны звезды.