Джеймс Фрей - Ключ Неба

Подземные святилища были уже построены, но пока не стали церквями: Создатели распорядились подготовить их тысячелетия назад, когда Линия Аксума была только избрана для участия в Последней Игре. Ковчег спустили на девять уровней вниз, в самую глубокую и секретную камеру.

Эта камера – Кодеш ха-Кодашим.

Как только Ковчег занял свое место, вход в Кодеш ха-Кодашим был запечатан: Хаба собственноручно заложил дверной проем булыжниками, грязью и мерцающими камнями, так что последние 2 600 лет единственным путем в камеру оставался узкий лаз, сквозь который можно было пробраться только ползком, помогая себе локтями.

Именно там, в подземном лазе, и находился сейчас Эбен ибн Мохаммед аль-Джулан. Он полз по старому тоннелю на стертых локтях – прямо к Ковчегу.

Полз туда, чтобы сделать то, чего никто и никогда не делал за всю историю истории.

Он ползет и думает о Хиляле. Игроку больше не колют морфин, он ходит и даже говорит, хотя последнее причиняет ему страшную боль. Эбен оставил его в комнате, сидящим на стуле, изучающим себя в зеркало. Увечья стали для Хиляля поводом для странной гордости. Раньше Эбен не замечал у Хиляля этой черты. Несмотря на свою прежнюю бесспорную красоту, тщеславным он не был. Но теперь Игрок не может отвести взгляда от своего лица; особенно его привлекает красный глаз с белым зрачком.

– Этим глазом я вижу мир иначе, – заявил Хиляль незадолго до того, как Эбен оставил его. Голос у Игрока теперь сиплый, будто горло забито пеплом.

– Как? – спрашивает Эбен.

– Теперь мир кажется… темнее.

– Он и правда темнее, мой Игрок.

– Да. Ты прав. – Наконец Хиляль отводит взгляд от своего отражения, и теперь его красный глаз направлен на Эбена. – Когда я снова вступлю в Игру, учитель?

Эбен отчаялся отучить Хиляля называть его учителем.

Старые привычки живучи.

– Скоро. Ты был прав насчет События. Его можно было предотвратить. Более того, теперь мы знаем, что кеплеры вмешиваются в ход Игры.

– Они не должны, – с горечью отвечает Хиляль.

– Не должны.

– И что нам делать?

– Ты продолжишь Играть, но сначала я проверю, нельзя ли нам получить преимущество. Возможно, тебе удастся сдержать кеплеров и сделать что-то, что поможет договориться с остальными.

– Ты хочешь открыть Ковчег.

– Да, Игрок. Я вернусь. Отдохни. Скоро тебе понадобятся все твои силы.

– Да, учитель.

И Эбен ушел.

Это было 27 минут назад.

Сейчас до конца тоннеля оставалось 5 метров.

Четыре.

Три.

Два.

Один.

Тук-тук.

Тяжелая дверца распахивается, и Эбен протискивается внутрь, как он делал уже сотни раз, неуклюже вползая в камеру. Не самый достойный способ войти в Кодеш ха-Кодашим.

Как и Ковчег, хранилищем которого он стал, Кодеш хаКодашим имеет строго выверенные размеры. 30 футов в длину, 10 футов в высоту и 10 футов в ширину. Каждый угол комнаты – там, где стены встречаются с полом или потолком – составляет в точности 90 градусов. Земляные стены покрыты толстыми свинцовыми панелями, поверхность которых отделана полосками серебра и золота разной длины. Комната освещена автономным вечным светильником, подарком Создателей: он имеет форму перевернутого зонта, свисающего из центра потолка, и дает ровный, розоватый свет силой в 814 люменов. Две трети длинной стены покрывает красно-синий занавес. Он скрывает Ковчег Завета с Создателями, отгораживая для него пространство размерами 10x10x10 футов.

Дверцу открыл один из двух нефинеев. Другой протягивает руку, чтобы помочь Эбену подняться.

– Не нужно, брат, благодарю, – отказывается он, выпрямляясь, и приветствует их по именам: – Сам-Эль, Итамар.

Эти двое едва перешагнули тридцатилетний рубеж. Итамар – бывший Игрок, Сам-Эль – учитель промышленной химии и боев на палках в стиле племени сурма.

– Учитель аль-Джулан, – хором отзываются они. Эбен поднимает руку и делает то, чего никогда не делал: поворачивается, закрывает за собой дверцу лаза и запирает ее на замок.

Потом оборачивается к нефинеям.

– Время пришло? – спрашивает Сам-Эль дрожащим голосом.

– Да, брат. Эта честь выпала вам двоим.

Глаза Итамара расширяются, плечи Сам-Эля содрогаются. Оба выглядят так, будто вот-вот упадут в обморок от страха.

Но Эбен знает, в чем дело.

Открыть Ковчег – огромная честь для нефинеев. Величайшая честь.

Итамар, нарушая все правила, хватает Эбена за руку и сжимает, как ребенок.

– Неужели именно нам так повезло? – спрашивает Сам-Эль.

– Да, брат.

– И мы увидим то, что в последний раз видел сам Моисей? – Это Итамар. – Прикоснемся к тому, что имел право трогать только он?

– Если Ковчег это позволит – да. Но вы знаете, как велик риск, братья.

Риск.

Аксумиты хорошо знали эту историю – и не только ее. Знают о том, как открытый Ковчег беспощадно поразит даже самых преданных верующих – и настигнет каждого. Как он призовет на Землю адский огонь, эпидемии и бесчисленные смерти. Реки крови потекут под огненным небом, и самый воздух станет ядом, если Ковчег откроют не его Создатели.

Сила, заключенная внутри, принадлежит Богу и только ему одному.

Уже нет.

«Будь проклят Бог», – думает Эбен.

– Мы готовы, учитель, – говорит Сам-Эль.

– Хорошо, брат мой. Когда Линия Аксума переживет конец Конца, вас причислят к величайшим героям. Вас обоих. Он смотрит обоим в глаза, обнимает их, целует, улыбается и помогает подготовиться.

Нефинеи отвязывают и снимают инкрустированные нагрудники. Итамар вешает свой на гвоздь, Эбен берет нагрудник Сам-Эля и надевает через голову. Тот ложится ему на грудь: квадрат из 12 деревянных блоков, соединенных между собой железными бляшками, в центре каждой из которых сияет цветной овальный камень; все они разные.

Нагрудник Аарона.

Сам-Эль прочно закрепляет его.

Этот нагрудник и вера Эбена станут сейчас единственной защитой.

Итамар переливает святую воду из кувшина в деревянную чашу и преклоняет колени. Сам-Эль опускается рядом с ним. Они по очереди омывают руки, плечи и лица, розоватый свет причудливо отражается от их влажной темной кожи. У Эбена уже кружится голова. Он завидует этим двоим, даже несмотря на то, что их жизнь закончится этим жертвоприношением.

Нет, потому, что их жизнь закончится этим жертвоприношением.

Они снимают свои одежды и вешают на крюки в стене, а потом стоят, обнаженные, в ожидании.

Эбен обнимает и целует каждого еще раз – последний. Двое мужчин встают лицом друг к другу и начинают бить себя по бедрам, пока те не становятся красными. Закончив с этим, они бьют себя по животу и груди. Хватают друг друга за плечи и выкрикивают друг другу в лицо имена своих отцов, и отцов их отцов, и отцов отцов их отцов. Они обращаются к Моисею, Иисусу, Мохаммеду и Будде и просят у них прощения.