Помещик - Юрий Александрович Уленгов
Он схватил со стола клещи, приставил к ним деревянную кружку и принялся вращать её, показывая, как должен работать механизм.
— Раз — бабах! Повернул. Два — бабах! Повернул. Три…
— Кузьма, кружка сейчас развалится, — заметил Фёдор.
— Да и ляд с ней! Тут главное, чтоб барин понял!
— Барин понял, — заверил я. — Дальше.
— А дальше… — Кузьма поставил кружку и снова приуныл. — Да нет, не выйдет ничего.
— Нет-нет. Ты до конца рассказывай.
Он вздохнул.
— Если у нас делать, тяжеленная выйдет. Мы эту штуку целиком проковать сможем, наверное. Потом дырки высверлить… Только ровно не высверлим. А если дырка со стволом хоть малость не сойдётся, пулю перекосит или всё к бесу разорвёт. И огонь в щель прорываться будет. Тут подогнать надо так, чтоб зазор самый малый был. И ось ровная, и запор крепкий, а то после выстрела назад провернёт… Ещё курок надо поставить так, чтоб он по каждой пимпочке бил. Работы на месяц, железа прорва, а в конце всё равно дубина получится. Не фузея.
Фёдор согласно крякнул.
— Инструмент нужен другой, — продолжал Кузьма. — Станок, чтоб железо ровно точить и сверлить. А если бы показать умельцу, который ваш штуцер делал… Или двустволку. У того, небось, всё нужное есть. Эх, мне бы за хорошим станком хоть седмицу поработать. Я бы тогда…
Он мечтательно замолчал.
Я придвинул лист к себе.
Теперь, когда Кузьма объяснил, в корявых линиях действительно угадывалось оружие. Зарядных гнёзд в нарисованном барабане было то ли пять, то ли шесть. Сзади Кузьма изобразил выступы под капсюли, над ними — курок, сбоку — какую-то хитрую защёлку. Ни размеров, ни правильного разреза, зато сама мысль была ясна.
И мысль эта мне нравилась.
О чём-то подобном я слышал, ещё в Петербурге. Будто бы за морем делают диковинные многозарядные пистоли и винтовки — то ли ливольеры, то ли левольверы, чёрт их разберёт.
Один знакомый уверял, что такую штуку собственными глазами видел его приятель. Потом, правда, выяснилось, что не приятель, а приятель приятеля, да и видел не оружие, а рисунок в иностранном журнале…
Другой клялся, будто некий английский капитан мог выпустить из пистолета шесть пуль подряд. Самого капитана, разумеется, никто не встречал.
Обычные столичные разговоры. Чем дальше от стола находился тот, кто видел чудо, тем чудеснее оно становилось.
А сейчас передо мной лежал пусть и скверный, но вполне настоящий чертёж. И придумал его не заморский оружейник и не знакомый знакомого, а рыжий деревенский кузнец, которому ещё недавно не исполнилось восемнадцати.
— Сколько здесь зарядов? — спросил я.
— Шесть хотел, — Кузьма тут же придвинулся. — Но если стенки толстыми делать, тогда пять. А тонкими нельзя, разорвёт. Хотя, если железо доброе…
Пять выстрелов. Или шесть.
Это тебе не двустволка. С такой штукой человек мог уложить нескольких мертвяков, прежде чем те доберутся до него. На коне тоже удобно: не надо после каждого выстрела бросать пистолет и хвататься за следующий.
Да мало ли где пригодится оружие, которое не приходится заряжать после каждого нажатия на спуск…
Я чувствовал, как внутри начинает знакомо свербеть.
Вот только что с этим делать, пока было совершенно непонятно. В нашей кузне Кузьма оружие не изготовит — это точно. В Порхове толкового оружейника ещё искать надо, да и не найти, наверное… Везти рисунок в Петербург? Но кому? И с каким предложением?
Нет, первым делом следовало показать его Сабурову. Тот знал людей, бывал в столице и хотя бы мог подсказать, в какую дверь стучаться, чтобы на тебя как на дурака не смотрели. В принципе, я и сам имел несколько знакомцев, но Сабуров… Сабуров, что-то мне подсказывало, точно знал, что с этой штуковиной делать.
Эх, а вот самого Кузьму хорошо бы отправить учиться. Не навсегда, разумеется. Но хотя бы на несколько месяцев к настоящему мастеру — туда, где есть станки, инструменты и люди, умеющие ими пользоваться.
Вот только кто согласится учить крепостного мальчишку, который через три дня начнёт объяснять хозяину мастерской, что тот всё делает неправильно?
Ладно. С этим можно было разобраться позже. А сейчас…
— Кузьма, — сказал я, — этот чертёж надо переделать.
Он сразу сник.
— Я ж говорил, ерунда…
— Да помолчи ты. Возьми новый лист и нарисуй всё начисто. Красиво, понятно и как можно точнее. Отдельно саму фузею, отдельно эту твою штуковину с каморами. Покажи, как она крепится, как поворачивается, чем запирается. Размеров точных не знаешь — не ставь, потом разберёмся. Но человек, который увидит рисунок, должен сразу понять, что ты придумал.
Кузьма замер.
— Так вы… Барин, так оно не ерунда, выходит?
— Не ерунда. Сделаешь чертёж — принесёшь мне. Я подумаю, кому его показать.
— Я сделаю! — выпалил он. — Я сегодня же. До ночи! Нет, до вечера! Я сейчас Федьку попрошу, он за горном постоит, а я…
— Федька сам решит, где ему стоять, — проворчал Фёдор, но без злости, и тут же смягчился. — Делай уж. Без сопливых управлюсь.
Кузьма схватил лист, едва не порвал, бережно разгладил и тут же заметался по кузне в поисках чистой бумаги.
Я полез в карман. После недавних расходов серебро следовало беречь, но сейчас мне не было жалко ни капли. Вытащил рубль и положил на верстак.
Монета звякнула о дерево.
Кузьма остановился. Посмотрел на рубль, потом на меня. Глаза у него сделались больше самой монеты и, казалось, вот-вот выскочат из-под очков.
— Барин… Это чего?
— Серебряный рубль. Не узнаёшь?
— Да узнаю я! Это… Мне, что ли?
— Тебе, тебе. Бери, не жеманничай.
Он даже попятился.
— Так я ж ничего не сделал ещё…
— Придумал. Значит, сделал. Чертёж закончишь — получишь ещё.
Кузьма осторожно взял монету двумя пальцами, поднёс к глазам, повертел, зачем-то понюхал и прикусил. Потом посмотрел на меня.
Прикажи я ему прямо сейчас в одиночку отковать пушку, думаю, он бы только спросил, какого калибра.
— Я всё нарисую, барин, — произнёс он торжественно. — Вот как есть всё. И сбоку, и сверху, и внутри. Я там ещё пружину придумал, чтоб оно само на место… Я только не знал, как выковать. А нарисовать-то я нарисую!
— Вот и рисуй.
Предчувствие у меня было хорошее. Очень хорошее. Даже настроение приподнялось после неловкого момента с отцом Спиридоном.
Возможно, из затеи ничего