Мария Ровная - Диалоги о ксенофилии [СИ]

– К ратуше, брат? – жмурясь от солнца и неудержимо улыбаясь, спросил командор Легиадонский.

Великий магистр, сняв плащ и кольчугу, разбил лёд в бадье, глотнул обжигающей воды, плеснул в лицо и помотал головой.

– Идите, брат. Я встречу сиору Анну.

– Разве она не осталась в Эрмедоре?

– Она здесь.

Магистр поднял иссеченный в клочья плащ, с усмешкой отбросил. Да ему и не было холодно. Анна совсем близко – он слышал её душу, она проталкивалась к нему сквозь заполонившую улицы толпу, и он шёл точно к ней. И вскоре, спустившись к площади Сьетэскино, увидел маленькую кругленькую фигурку, с ловкостью змеи лавирующую среди прохожих, в устье Ивовой улицы. В то же мгновение Анна подняла голову, почувствовав его взгляд, и улыбнулась ему поверх голов. Ванор повернул к ней. Но арбалетная стрела, пущенная с десяти шагов и проткнувшая его насквозь, бросила его лёгкое тело на угол дома.

Вокруг него сразу образовалась пустота, окружённая плотной стеной людей. Ванор, вцепившись в швы между кирпичами, тщетно пытался вдохнуть.

– Говорил же я, тино Баддинар, что железо его не возьмёт, – прошелестело в толпе.

– Он и впрямь дьявол!… Ведь я целил точно в сердце…

Ему мучительно не хотелось падать, но мышцы слабели, и Ванор, обдирая пальцы, сползал по стене. Но упал не на снег – на руки Анны.

Она опустилась под его тяжестью на колени, сипло проговорила:

– Я не заметила, кто.

Он стёр рукавом сорочки розовую пену с губ.

– И пришли… жители Адореса30…

Она прижала ладонь к его спине, там, где под левой лопаткой мерными толчками вздрагивало оперение стрелы. Ванору стало легче дышать.

– Уходите, – глотая кровь, сказал он. – Скорее… Как только я умру, они… убьют Вас… Идите к Лориосу…

– Сейчас придёт бот, – сказала Анна; последнего слова он не понял. – Я одна ничего не могу сделать; потерпите, дождитесь…

Он дёрнул рубашку на груди, рядом с наконечником стрелы. Анна взяла его за руку, и он судорожно стиснул её кисть.

– Уходите, мне не… больно… и не страшно… жаль, что… там ничего… нет, и мы… больше не… встретимся…

– Я люблю Тебя, – сдавленно выговорила она.

Он улыбнулся и качнул головой.

– Потому что я… умираю.

– Ты не умрёшь, – сказала она, глядя в пустое небо.

– Я уже не вижу Тебя.

– Я с Тобой.

– И не слышу. Аннион…

Под его пальцами у неё хрустнула кость. Боли она не почувствовала. Его глаза всё так же смотрели на неё сквозными ранами зрачков. Его губы были горячими и солёными от крови – артериальной, алой, как у человека. Но это был уже не он – вместо мощного, гордого, горького, чистого аккорда «Денеб – снег – барс – тальник» Анна ощутила лишь угасающие хаотичные излучения последних живых клеток.

– Проклятье, – сказала она. – Проклятье Гедалье, и роду её, и потомству её рода; падёт на неё бедствие – вечный позор, и вечная боль Его ран, и ненасытимые муки совести, и разлучатся пары, и жена откажется от мужа, и сестра отвернётся от брата, и дети отрекутся от отцов, и кто скажет: «гедальинец» – скажет: «предатель».

Толпа оцепенела. Послышался тихий женский вой. Над площадью линзой струящегося воздуха завис бот. Но Анне было не до них, потому что Фрэй Антонио Ванор Альтренский по-прежнему – хотя и не так крепко, как раньше, – держал её за руку.

Братья и сторожа

Сотри случайные черты…

А. Блок

1. Мир входящему

Он с удивлением понял, что существует. Он не чувствовал своего тела. Но был в сознании, знал, кто он, и всё помнил. Всё, до последнего мига. С ужасом подумал: «Я сломал ей руку». Попытался позвать её, но не услышал собственного голоса. А в следующее мгновение ощутил чьё-то присутствие.

– Ты меня слышишь, – возникли в голове слова этого неведомого.

– Кто ты? – мысленно спросил он. – Что-то не похоже это на вознесение души к Господу…

– Ты можешь считать меня Богом, если так тебе привычнее.

– Но не хочу. Если, конечно, ты не докажешь, что ты Бог.

– Я мыслящая часть мира, как и ты. Хотя мы с тобой организованы различно.

– Ты её соотечественник?

– Понятия «она» и «соотечественник» к нам неприменимы.

– Ты живёшь в загробном мире?

– Мир один. Твой и мой. И мириад других мыслящих.

«Значит, я не потерял её. Если я жив – я её найду».

– Думай о другом, – сказал некто. – Я вернул тебя к жизни, чтобы предложить выбор. Стань одним из нас. Твой разум достаточно силён для этого. А будет неизмеримо мощнее. Истины, над постижением которых ты бился всю жизнь, станут для тебя очевидными…

– Я стану биться над постижением других истин.

– Ты прав. Твоим домом станет Вселенная. У тебя появятся возможности, какие твои сородичи приписывают богам.

– Разве всемогущество возможно?

– Нет. Но мы можем всё, что способны вообразить подобные тебе. И не только это.

– Ты сказал: «выбор». А предложил одно.

– Ты можешь остаться тем же, кем был. С тем же уровнем мышления, с тем же уязвимым и недолговечным телом, с прежней зависимостью от среды обитания.

– Постой. Пусть твой разум могущественнее моего, пусть тебе открыто больше истин – значит ли это, что моё бытие рядом с твоим бессмысленно? Смысл не в истине, а в пути её постижения. И пусть даже я повторяю твой путь, а не торю свой, всё равно: ползя по дороге, я могу разглядеть что-нибудь, не замеченное тобою в стремительном полёте.

– Верно. Добавлю ещё, что и ты, и я в начале пути. Мы равны перед бесконечностью мира и бесконечностью познания. Но ведь ты выбираешь не путь, не уровень разума, а существо, которое ты называешь «она».

– Да. Она мне нужнее всемогущества.

– Жаль. Не часто мы находим среди гуманоидов того, кто достоин войти в наш мир.

– Я хочу войти в её мир. Я хочу быть с ней – и равным ей, а не вооружённым до зубов дикарём, в чьём мире нечистоты выплёскивают на улицу, и жгут книги, и людей

убивают или продают, как скот, и женщин клеймят раскалённым железом.

– Значит, вернуться домой ты не хочешь?

– Я хочу быть с ней. Всё равно, где.

– Я не знаю, где она, – ответил некто. – Мы следили только за тобой. Я оставлю тебе корабль.

– Корабль?…

– Летающий среди звёзд. И знание языка, на котором сейчас говорю с тобой. Это унлатх, язык Содружества разумных форм, обитающих на планетах, как ты.

– Её планета тоже входит в Содружество?

– Ищи, – откликнулся некто. – Прощай.

– Спасибо, брат.

В грязно-сером небе пыльно светились два овальных, почти соприкасающихся острыми концами солнца. На сизом мху валялась стрела.

Живой…

Он медленно встал. Всей грудью втянул кисловатый тёплый воздух. Живой. О ране напоминают только мокрая от крови сорочка да зуд свежих рубцов на груди и под левой лопаткой. И нога не болит. Хотя слушается, как всегда, неважно.