Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

Всё пространство было выстроено иначе. Строго, почти безупречно. Белый камень пола, в котором едва заметно проступали серебристые кристаллические прожилки, казался живым в свете льющихся сверху лучей ярких ламп. Высокие окна, за которыми не было ничего, кроме ослепительного неба, белых облаков и сияния трёх солнц, создавали ощущение, будто сам зал находится не на острове, а висит где-то между небом и вечностью.

За длинным полукруглым столом уже находились остальные члены Совета Императора — двенадцать светлейших князей Империи, точнее, одиннадцать, не считая вошедшего Потёмкина. А вот тринадцатое место, расположенное в центре и чуть выше остальных, пустовало по обыкновению. И это место давило своей пустотой, потому что принадлежало тому, кто почти никогда не являлся на подобные собрания телесно, предпочитая утверждать или отвергать решения Совета без контакта со своими преданными слугами.

Существование Совета Императора было одним из краеугольных камней державы, хотя большинству подданных о нём было известно чрезвычайно мало. Простым людям хватало знания о том, что есть Император, есть его Небесный остров, есть полисы, есть армии и есть высшая аристократия, однако в действительности сама вершина имперской иерархии была устроена куда сложнее.

В Империи всегда существовало двенадцать светлейших княжеских фамилий, каждая из которых считалась не просто родом, а титульным сосудом власти, военной силы и древнего права. Эти фамилии были взяты из истории старой России — той России, что давно обратилась в легенду, потому значение имели уже не только люди, но и сами фамилии.

Если светлейший князь оказывался недостоин, если его род угасал, если совершённая им ошибка была столь велика, что влекла за собой уничтожение рода, фамилия не умирала вместе с кровью. Она возвращалась в Имперский реестр и затем передавалась новому, достойному носителю, выбранному волей трона и Совета. Потому-то в Империи и было всегда двенадцать светлейших князей.

В полисах всё обстояло несколько мягче и гораздо менее возвышенно. Там высшие аристократические рода обычно вели свои фамилии десятилетиями, а то и веками, передавая власть детям и внукам без столь жёсткого имперского вмешательства, пока оставались полезны и не переходили за невидимую черту дозволенного.

И лишь диким баронам, получающим опорные кристаллы и право удерживать форпосты за пределами цивилизованных территорий, фамилии выдавались похожим образом — из особого пула имён, закреплённых в аристократическом кодексе Империи. Разница заключалась лишь в том, что баронские рода гибли куда чаще, и потому среди них имена тасовались безжалостно, переходя от одного счастливца к другому, словно сами судьбы этих семей заранее были признаны расходным материалом.

Более того, за некоторыми фамилиями волей-неволей закреплялась слава «несчастливых» и получивший подобную фамилию «счастливчик», становился предметом шуток и подколок высшего света.

Олег Дмитриевич, не удостоив присутствующих ни поклоном, ни извинением за опоздание, прошёл к своему месту и сел, лишь коротко кивнув в сторону пустующего центрального кресла. Остальные не выразили ни малейшего недовольства. Во-первых, потому что Потёмкин имел на это право. Во-вторых, потому что почти каждый из сидящих за столом обладал столь же тяжёлым характером и столь же значительным положением, чтобы не тратить силы на мелкие дворцовые церемонии.

Отдельно среди них выделялся светлейший князь Меньшиков Егор Алексеевич — главный полководец Империи и тот человек, чьё имя с равной смесью ужаса и восторга произносили и офицеры армии, и враги державы, и даже некоторые из его коллег по Совету. Когда речь заходила о задачах, требующих не изящной политики, не тайной дипломатии и не игры в скрытые договорённости, а грубой, безупречно организованной силы — в дело вступал Егор Алексеевич.

Он был широк в плечах, крепок, седоват, хотя и без малейшего намёка на старческую слабость, и смотрел на окружающих так, будто по привычке мысленно раскладывал любой зал, любое собрание и любое государство на удобные для удара направления. Именно он командовал «Тенями Императора» — воздушным флотом Империи, теми самыми небесными чудовищами, один вид которых заставлял мятежные полисы вспоминать о верности, а наиболее буйных баронов — о собственной ничтожности.

— Итак, — произнёс один из князей, высокий сухой мужчина с тонкими пальцами хирурга и усталым лицом учёного, — насколько я понимаю, у нас появились уточнения по инциденту под Московским полисом?

— Появились, — спокойно ответил Потёмкин, складывая руки на столе. — И они мне не нравятся.

По залу пробежала лёгкая, почти незаметная волна внимания.

— Мне казалось, — неторопливо произнёс Меньшиков, откидываясь на спинку кресла, — что там всё предельно просто. Один из местных дикарей нашёл кристалл класса А+, местные полисные павлины устроили возню, кого-то казнили, кого-то отправили в леса, а затем высшая аристократия полиса должна была либо прибрать находку к рукам, либо перегрызться за неё, после чего мы с полным моральным правом спустились бы сверху, сослались на интересы Империи и забрали бы всё себе. Разве не таков был предварительный расклад?

Несколько князей едва заметно усмехнулись. Формулировки Меньшикова редко отличались изяществом, однако смысл он облекал в слова с такой убийственной прямотой, что спорить с ним обычно не хотелось.

— Таков, — кивнул Потёмкин. — Но теперь выяснилось, что всё несколько хуже.

— Хуже? — приподнял бровь Меньшиков. — Неужели эти провинциальные идиоты умудрились разбить А+ о ближайшую скалу?

— Спаси нас Император от такой трагедии, нет, конечно, — холодно усмехнулся Потёмкин. — Тут всё гораздо сложнее.

Он на мгновение замолчал, будто ещё раз взвешивая на адекватность то, что он собирался сейчас озвучить.

— Судя по полученным данным, — произнёс он наконец, — кристалл не просто остался на месте. Он принял носителя.

В зале наступила тишина.

Та самая тишина, которая возникает не от шока толпы, а от мгновенной и очень точной работы умов, привыкших оценивать масштабы угрозы раньше, чем позволять себе эмоции.

— Носителя? — уточнил кто-то из князей. — Из местных?

— Из безродных, — с нескрываемым презрением ответил Потёмкин. — По крайней мере, все доступные данные указывают именно на это.

Несколько мгновений никто не говорил. А потом Меньшиков негромко рассмеялся.

— Какая прелесть, — произнёс он. — То есть вы хотите сказать, что редчайшую структуру класса А+, к которой не смог бы полноценно привязаться ни один полисный рунник, ни один из этих надутых идиотов, именующих себя владыками Московского полиса, каким-то чудом подмял под себя… простолюдин?

— Именно это я и говорю, — ответил Потёмкин, и на этот раз в его голосе прозвучало уже не просто раздражение, а почти осязаемое омерзение к самой нелепости