Евгений Шкиль - Стражи Красного Ренессанса

Пять, шесть, семь,

Ты здесь насовсем!

Резкие спазмы заставили Марика согнуться и повалиться на землю. Он тяжело дышал. Это все из‑за Роба и из‑за задания. Из‑за них он не допел и не дополучил свой психоинсулин, и вот теперь ломка убивает его, и тьма обступает со всех сторон.

Семь, восемь, девять,

Бросаю адский невод!

Мертвый малыш вскинул руки, будто метнул сеть, и мрак с яростным шипением устремился в атаку. В это момент Марик вспомнил во всех подробностях предыдущий день, как Роб забрал его прямо со сцены, как он встретил на дороге стражей и как проткнул вилкой кадык террористу. И про обрезание и пьянку в Южном Бутово тоже вспомнил. А потом утром он сел в такси и решил поспать…

Конечно — поспать!

— Я сплю! — закричал Марик, проваливаясь в бездонную, удушливо — липкую и ледяную одновременно пропасть, а затем скомандовал, падая в бесконечность сквозь стылые пласты непроглядной мглы:

— Просыпайся! Немедленно!!!

Марик содрогнулся, открыл глаза и выплыл в реальность. Страж судорожно глотал воздух, словно ловец жемчуга, вынырнувший на поверхность моря после трехминутного погружения.

— Приехали, братело, — услышал он голос таксиста, — кажись, твой этот… Израиль.

Марик поднялся, провел ладонью по мокрому от пота лицу и посмотрел в окно. Действительно, машина стояла перед откатными воротами, за которым начиналась автостоянка.

Водитель сунул карточку — паспорт в щель сканера и до омерзения сладострастный женский голос произнес:

«С вашего счета снимается двести двенадцать рублей сорок две копейки».

Водитель вернул паспорт стражу. Марик, ничего не говоря, выбрался из автомобиля и направился к воротам. Все не так уж плохо: голова больше не болит, не тошнит, во рту только сухость, а сон… сейчас не стоит об этом думать, обошлось и ладно…

— Э, братело, — услышал он вдогонку, — а ты полтинник сверху обещал.

Страж повернулся в сторону таксиста. В свинячьих глазках не наблюдалось решимости. Да, именно так, водитель не требовал обещанного, а просил, почти умолял.

— Забыл, извини, — Марик вернулся к автомобилю и просунул в окно паспорт, — на, сними с лички.

— Дык… — замялся водитель, — ты ж говорил, что наличными дашь. А если через сканер, то не получится. Лишние вопросы у диспетчеров возникнут. А мне таких проблем даром не надо.

Страж прикрыл ладонью все еще влажное лицо. Жирный боров снова начинал напрягать.

Тяжело вздохнув, Марик полез в карман, но не нашел в нем ничего кроме монеты достоинством в пятьдесят копеек.

— На свой полтинник. И попробуй только вякнуть, что я не сдержал обещание.

Таксист побагровел, свинячьи глазки стрельнули бессильной яростью. Видимо пару секунд внутри него кипело желание возмутиться несправедливой наглостью клиента. Однако страх быстро погасил огоньки злости. Молча проглотив насмешку и скрипнув зубами, водитель сорвался с места, с жутким скрежетом развернул автомобиль и помчался по шоссе в направлении Москвы.

Пройдя ворота, Марик направился к домику сторожа. Навстречу ему вышел коренастый байкер в красной бандане.

— Привет, Марко, — сказал он сочувственно.

— Привет, Штурм, — ответил страж, удивившись печальным ноткам в голосе охранника.

— Мои соболезнования, — байкер похлопал Марика по плечу.

Верзер не сразу сообразил, о чем толкует охранник. А потом вспомнил, что объяснил свой уход смертью матери. Стражу стало неловко, однако виду он не подал.

— Мы там с камарадами, — Штурм почесал бороду, — скинулись кто сколько может. Деньги у Казаха.

— Глупости, не надо мне ничего, — отмахнулся Марик, окончательно почувствовав себя не в своей тарелке.

— Нет, — строго возразил охранник, — мы так всегда делаем, ты же знаешь.

— Знаю, — согласился страж, — электричка моя в порядке?

— В порядке твой «Урал», — кивнул байкер, — я аккумуляторы ему зарядил.

— Спасибо.

Перекинувшись со Штурмом еще несколькими ничего не значащими фразами, Марик направился в сторону сцен. Адский Израиль оказался практически безлюден. Что и говорить: понедельник. Лишь редкие фигуры охранников — краснобайкеров да уборщиков в серо — малиновых комбинезонах мелькали между опустевшими зданиями. После бурных выходных многие из заведений были закрыты. Но только не бар «Герилья». Именно к нему и устремился страж.

Закусочная оказалась пуста. Интерьер был оформлен в латиноамериканском стиле: сосновый пол, имеющий грубый вид, яркие бра, развешанные по углам, небольшие стенные арки, внутри которых располагались маленькие разноцветные стеклянные бутылочки и резные деревянные фигурки, дубовые столы и стулья на толстых ножках и никакого пластика или другого искусственного материала. Марик подошел к барной стойке, украшенной богатым орнаментом, за которой стоял скучающий смуглолицый каталонец пятидесяти лет от роду.

— Привет, Родриго, — сказал страж, — как дела?

Мужчина вздрогнул, будто его ударили слабым разрядом электрического тока, затем, печально улыбнувшись, ответил:

— Хорросо.

— Налей‑ка мне какого‑нибудь безалкогольного пойла, пить хочется до ужаса.

Родриго вытащил бутылку с желтой жидкостью и наполнил до краев тонкостенный стакан.

— Казах у себя? — спросил Марик.

Бармен кивнул.

— Позови.

Бармен исчез. А страж в несколько глотков осушил стакан. Минуту спустя появился мрачный каталонец и указал на один из столов:

— Касах скоро вудет, садис, Марко.

Марик попросил налить еще сока, а затем сел за один из столов. Страж знал, почему бармен имел столь удручающе грустный вид. Как и большинство белых европейцев — эмигрантов, он получил особый гражданский статус — это лучше чем огр, но все же юридически ниже полноправного члена общества. И вот прожив более семи лет в Конфедерации, три недели назад он прошел собеседование. Каталонец провалил экзамен по русскому языку. Более того специальные тесты показали, что думает он по — прежнему на испанском. Впрочем, сколько Марик помнил Родриго, тот всегда имел хмурый вид.

Связано это было с его женой, изнасилованной и убитой исламистами в Барселоне за то, что посмела выйти на улицу в юбке чуть выше колена. Именно тогда Родриго и решился покинуть землю предков. Теперь, наверное, жалеет, что не подался в какой‑нибудь Уругвай, где уже давным — давно получил бы гражданство. Однако дочь его Изабелла уезжать из Конфедерации в Латинскую Америку никак не хотела. Еще бы, она совершенно ассимилировалась и по окончании трехлетней медицинской практики ей прочили неплохую должность в одном из НИИ Новосибирска.