Быль или небыль - Рита Хоффман

Владимир присел у тюфяка, поддел край ножом и скривился: спавший на нем ребенок мочился под себя, а мать и не думала хотя бы сменить солому. Пол плесенью пошел, а вонь стояла такая, что пришлось отвернуться и откашляться, чтобы не стошнило.

Жизнь завертелась перед глазами, смешались дороги и тропы, леса и деревни… Владимир увидел себя, еще молодого и глупого. Слабого. Старший сын, главная гордость, помощник батюшки и отрада матушки. Силач, красавец, темноокий и чернокудрый, а уж как за ним девки вились!.. И семья хорошая, зажиточная: большой терем, стадо коров, козочки…

И закопанный в поле младший брат, защитить которого от пьяного бати Владимир не сумел.

Он тогда во всем от него зависел, думал, смысл жизни в том, чтобы быть хорошим сыном и заслужить право управлять большим хозяйством, когда батюшка постареет. Хорохорился перед друзьями, мол, «да я, да я…», а сам яйца выеденного не стоил, все напускное.

А вот Мирослав другим был. Тихий, неприметный, будто и не из тех же корней вырос. Но воля у него была несгибаемой: если сказал что, то не отступит, никогда слов на ветер не бросал.

В тот вечер сцепились они с батей не на шутку. Владимир и не помнил уже, в чем дело было, знал только, что никогда Мирославу не нравилась любовь батюшки к огненной воде. Выпив, тот мог и матушку поколотить, и собак дворовых, за которыми брат приглядывал. Владимир терпел, даже если самому перепадало, а Мирослав всегда за мать заступался, с самого детства. Вот и в тот раз в драку полез.

Память милостиво затянула воспоминания о той ночи непроглядным туманом. Вот они сцепились, вот Мирослав впервые всерьез ударил батю… А в следующее мгновение Владимир уже стоял на коленях у неподвижного тела, растерянно глядя на темную лужу, расползавшуюся под головой младшего брата.

И что он сделал? Вышвырнул батюшку из дома? Дотащил до порога старосты? Настоял, чтобы его судили на вечевом собрании?

Нет.

Он трусливо смолчал, помог батюшке завернуть тело Мирослава в мешковину и положить в телегу, вывезти в поле и закопать. А после до самой осени делал вид, что брат уехал в столицу, ни словом не обмолвился о гнусном убийстве.

Потом матушка начала болеть. За ней и батя слег. Владимир слышал, как ночами нечто бродило вокруг дома, как оно стонало и царапало ставни. Днем находил следы босых ног на влажной земле. Сперва не понимал, что за тварь повадилась их навещать, а в одну из ночей вдруг понял: во дворе стояла мертвая тишина. Собаки не брехали.

По сей день Владимир с ужасом вспоминал ту ночь. Сколько нечисти повидать успел, а все равно волосы на затылке шевелились. Тогда он понял: собаки молчали, потому что знали того, кто приходил. Потому что он кормил их и спускал с цепи, давая порезвиться.

На следующее же утро Владимир собрался и уехал в соседнее село. Сбежал. Потом вернулся, похоронил стариков, распродал хозяйство и поехал в поле.

Долго костер горел. Дым поднимался смрадный, густой. Брату в лицо посмотреть он так и не решился, но все же заметил руку, не накрытую мешковиной, – та совсем не изменилась, только посерела да когти звериные отросли.

– Долго здесь сидеть будешь?

Владимир крякнул, выпрямился и тряхнул головой. Рыж смотрел с пониманием, скрытым за суровостью бывалого охотника. Все они знали о судьбах друг друга: охотясь вместе, волей-неволей проговоришься, а уж если выпьешь чего…

– Хреновая она мать была, – сказал Владимир.

– То есть котла в горнице тебе мало было, чтобы это понять? – Рыж мрачно усмехнулся. – Ничего не нашли. Так, грамоты какие-то, мусор. Не понимаю, как дети здесь жили?

– Плохо жили. Пойдем.

И они ушли, заперли вдовью избу, устроились на ночь в амбаре.

Владимир и так ложился, и эдак, но сон не шел, и даже Дрёма к нему не заглянула. Рыж раскатисто храпел, Лён посапывал рядом, растянувшись на сухом сене, но сердце не на месте было, болело, хоть Владимир и не понимал о чем. Или о ком.

Он перевернулся на другой бок и зажмурился. Как же он ненавидел вспоминать того, кем был прежде! Ему хотелось, чтобы тот сынок богатых стариков сгорел в пламени вместе с невинно убиенным братом. Но он выжил. Выжил и стал охотиться на нечисть. И должен продолжать.

Мальчишка глядел на них, но молчал. Вопросы Рыжа от него как горох от стены отскакивали. И так охотник к нему подходил, и эдак, но ответом ему была тишина.

– Говорю – умом повредился, – настаивала баба, сама выглядевшая так, что хотелось ее только пожалеть.

На груди у нее малыш висел, еще двое за юбку тянули. По лицам видно было, что боги их коснулись – глазки затуманенные, невидящие. Владимир с жалостью на нее смотрел: ведь хорошим делом занимается, осиротевших спасает, а никто из соседей помочь не вызвался.

– Никакого толку. – Рыж оставил попытки разговорить мальчишку. – Не хотелось признавать, вот только баба права: малец смотрит на меня, но не видит будто.

– Видит он все, – возразил Лён. – Только говорить не хочет. А ты бы хотел? Сестру родная мать в котел сунула!

– Я с ним согласен. – Владимир встал на сторону младшего охотника. – Посмотри на него – исхудал так, что душа в теле едва держится.

– Не ест ничего, – подтвердила баба. – Сама не понимаю, как он жив до сих пор. Может, – она понизила голос, – мать с ним сделала что-то?

– Кто б знал… – проворчал Рыж.

Лён развернулся и подошел к мальчишке, никто не успел его остановить. Владимир моргнул только, а тот уже поднимал онемевшего горемыку.

– Пойдем, пойдем… Давно ты солнце видел, братец? Погляди на себя, прозрачный весь…

Лён не говорил – ворковал, что твоя наседка. А мальчишка шел, неуверенно, но все же сам, будто бы и по собственной воле.

– Какого лешего он удумал? – Рыж сложил могучие руки на груди. – Неужто решил, что солнце мальчишке дар речи вернет?

– А может, и вернет, кто ж его знает. Пойдем.

Лён с мальчиком стояли посреди двора, Владимир прикрыл глаза от солнца, глядя на них. Макушку припекало, будто не зима на носу, а самое настоящее лето. Хлебом пахло.

Что говорил Лён, охотники не слышали, но, когда тот оставил мальчишку и подошел ближе, Рыж грубо бросил:

– Могу поспорить, ничего