Михась Южик - Ледник

Поэтому ясно, что еще в автобусе на пути к зоопарку Одри Милкинс провела строжайший инструктаж, стращая детей наказаниями за шум и прочие непотребства. Она не хотела быть уволенной с работы. Ведь одержимый старик уже трижды выводил из зоопарка членов руководимой ею группы. Это было крайне неприятно и унизительно. А Одри с самого детства, в котором ее папаша терроризировал всю семью, терпеть не могла унижений. Она была гордой женщиной. Может, кстати говоря, именно поэтому к двадцати восьми годам была незамужней, бездетной.

Но это всё лирические, хоть и необходимые отступления.

Итак, войдя в зоопарк, Одри потащила группу по центральной аллее вперед — в противоположный конец. Идти пришлось с полкилометра, среди неспешно прогуливающихся групп и отдельных людей, под сенью тополей и каштанов. Вдоль аллеи тянулись также памятники некогда прославленным, а ныне покойным зверям зоопарка. Львы, тигры, гиены, медведи и прочее, прочее, в том числе даже стоящие на хвостах киты и дельфины украшали широкую, выложенную фигуристыми плитками аллею.

От аллеи то и дело расходились ответвления, ведущие в разные концы зоопарка, к разным вольерам, бассейнам и даже рощицам, где заливались — было хорошо слышно — пернатые разных мастей. Более широкие ответвления имели тоже вид аллей, причем каждая была высажена разного вида деревьями — липами, березами, каштанами и даже пальмами.

Дорожки не выглядели заполненными, здесь не было толкотни — Кухтельберг свел пропускную способность зоопарка до минимума, чтобы люди, имеющие свойство выдыхать углекислоту, а также разбрасывать мусор, плеваться наземь и делать прочую скверну, не портили столь дорогую ему природу. Поэтому на аллеях не было продуктовых киосков, лотков, автоматов с напитками — для этих пошлых перекусов, которые старик не мог потерпеть в своем храме.

Однако, снисходя к низменной потребности людей в пище, Кухтельберг отвел место хорошей столовой в правом дальнем от входа углу зоопарка. В этом же здании справлялась другая низменная потребность людей — в тривиальной оправке, для чего были спроектированы прекрасные современные туалеты, где звучали приятные мелодии, где можно было в горячей воде и с мылом, причем совершенно бесплатно, помыть свои оскверненные руки.

Но горе тем немногим несчастным, кто, почувствовав резкую нужду, не добегал многих сот метров до туалетов и облегчался под какой-нибудь пальмой. Старик наказывал за это жестоко. В совершеннейшем нарушении законов ОЕ гениальный немец сажал провинившегося в карцер на сутки. Да, в построенный им самим холодный карцер, конечно же не разрешенный в зоопарках. Но комендант города по молчаливому согласию Президента закрывал на это глаза. И эти незаконные посадки даже приветствовались — чтобы обучать граждан ОЕ пристойным манерам. Ведь Империя Развлечений — это не какая-нибудь клоака разврата, где человек должен вконец оскотиниваться и гадить в общественном месте.

Достигнув конца аллеи, которая уперлась в новую статую правителя Объединенной Европы, Одри Милкинс повела группу в левый угол зоопарка, где размещался бассейн с дельфинами. Стоит сказать, что на входе в любое из отделений зоопарка, будь то холодный резервуар с тюленями или птичник со страусами, — везде и всюду висели портреты Ганса Кухтельберга. Очень разные портреты, в разных ракурсах, всякий раз с новым выражением лица. Но в каждом портрете был один неизменный элемент — глаза, вернее, строгий взгляд старика, сверлящий, не доверяющий, поучающий и сулящий наказания за нарушения. Вот и на арке, что вела к дельфинам, стоял прекрасно обрамленный портрет директора в профиль. Такой поворот лица не мешал ему косить глаза на входящих под арку, недоверчиво осматривая, как бы допытывая входящего.

У бассейна с дельфинами Одри продержала группу около получаса. А потом пришлось чуть ли не силой тащить оттуда детей, увлекшихся многочисленными аттракционами и трюками, которые демонстрировали служители с дельфинами.

Потом они были еще в нескольких местах — смотрели крокодилов, слонов, белых медведей, удавов, кроликов, черепах. Всего и не перечесть. В промежутке же между разглядыванием животных и гулянием в великолепных рощах они отлично перекусили в столовой, где подавалась очень простая, но калорийная здоровая пища.

И вот, когда до конца экскурсии оставалось менее получаса, госпожа Милкинс сорвалась. Виной тому, скорее всего, было дикое психическое напряжение последних трех дней, этот подспудный, а иногда просто панический страх за свою жизнь и здоровье. А также за здоровье всех своих близких. Этот страх, кроме того, был укреплен и умножен гибелью от рук террориста подруги Стенли Спенсер, тоже экскурсовода, задержавшейся как-то ночью в клубе. Стенли и ее неизвестного дружка нашли мертвыми в близлежащем сквере. Да что там мертвыми — почти разорванными на куски, с отчетливыми следами когтей и зубов.

Над людьми, которые в момент нападения совокуплялись (это показала экспертиза), долго глумились, а убив, надругались над трупами. Свою записку оставил Главарь. Это подтвердил анализ почерка. Изверг потешался в этой зловещей записке, насмехался над властями и самим Президентом, говорил, что так будет с каждым, кто продолжит развратничать. Известие о нашумевшей записке было вброшено в информационную сеть города, ведь убийства уже не было возможности утаивать. Поэтому новости теперь носили и назидательный, и предупредительный характер — ведь, как ни крути, потерпевшие Стенли с дружком нарушили комендантский час.

Так вот, Одри сорвалась перед вольером с обезьянами, или обезьянником, как его называли здесь сокращенно. Вольер уже сутки был пуст. Но Одри об этом не знала. Кухтельберг приказал спрятать обезьян в специальные помещения — пока террористы не будут изловлены, чтобы не распалять нездоровые настроения в посетителях зоопарка. Ведь обезьян теперь не только панически боялись — их ненавидели.

Таким образом, вольер был закрыт и на воротах не висело никакой разъяснительной надписи. Это негативно подействовало на сознание госпожи Милкинс. Агрессия, таившаяся в ней подспудно, внезапно вырвалась и поразила всех окружающих.

— Ах так! — почему-то взвизгнула Одри и подскочила к стоявшему совсем рядом старинному памятнику горилле Чарли, этому давнему символу берлинского зоопарка.

— Ах так! — повторила госпожа Милкинс, встав перед могучим образом обезьяны, который возвышался на постаменте, окруженном клумбой цветов. — Смотрите, дети! — экскурсоводша указывала правой рукой вверх, на морду гориллы. — Обезьяны пришли нас всех убивать. Но мы не из робких!