Деян Стоилькович - Меч Константина

– Не вру, – смиренно продолжил Драгутин. – Его назвали предателем еще в декабре прошлого года, когда он отступил в Сокобаню. Я воспользовался этим и с помощью своих людей вступил в контакт с майором Бранко Петровичем из Иваницы. Ты его знаешь, он племянник Дражи Михаиловича, в то время он был командиром Делиградского корпуса. Уговор с Дражей был прост: я сдаю ему воеводу, а он мне – секрет воеводы. В то время Печанац еще доверял мне, но из-за карты принялся водить меня за нос вместе со своим сыночком. Я требовал сразу, как только начнется весна, отправиться исследовать подземелья, но он и слышать не хотел. Решил дожидаться окончания войны. Окончания войны! Что за идиот… Заявил, что следует отложить все дела до окончательной победы над коммунизмом. А меня уже начала пожирать болезнь, время катастрофически таяло. Он был в Сокобане на лечении, но его охраняла сотня солдат. Поэтому я решил выманить его оттуда. Оказалось, это очень легко сделать. Я пригласил его на охоту. Черт побери, он любил охотиться, хотя в седле держался безобразно. И вот… Как раз на Святого Савву, двадцать седьмого января нынешнего года, начался невиданный снегопад. Мы выбрались к окрестностям Бани, и тут Петрович со своими четниками набросился на Печанаца и схватил его. Когда старый воевода спросил меня: «Что ж ты, Драгутин, не убил меня, а просто выдал?» – я понял, что назад хода нет. Старый мудак хранил карту за пазухой. На сердце. О чем он думал, мать его гребаная? Да я бы все равно вырезал это его сраное сердце из груди тупым ножом, лишь бы добраться до карты, до любого дорожного указателя к перекрестку Константина…

– К чему?

– Не важно… тебе все равно не понять.

– А ты попробуй, может, у меня получится!

– Ладно, давай… Говорят, что Константин свою величайшую тайну спрятал под землей. В переплетении подземелий и катакомб. Армаментарий. Великолепная коллекция оружия. Я думал… что смогу там отыскать лекарство от моей болезни. Но этот пиздюк майор Петрович не позволил мне сразу же отобрать карту. Сказал, это, мол, личные документы воеводы, сначала его судить надо – и только потом я получу все, что обещано. Но сначала Дража и его товарищи должны соблюсти порядок. Так что меня опять накололи…

Неманя цинично усмехнулся.

– Тебе смешно? – спросил Драгутин, – Смешно тебе, мать твою? Ну так давай еще немного тебя рассмешу… Что вам там, наверху, в штабе на Равной Горе сказали? Что Печанаца судили и приговорили к расстрелу? Ну так вот, ни хера подобного не было.

– Так что же все-таки было?

– Ты слышал про Тилько Динича? Того, что прозвали Мясником?

– Да.

– А то! У него солидная репутация, – сказал Драгутин и закашлялся. Когда дыхание восстановилось, он продолжил, но голос его ослабел. – Отвели его в поле. Мясник и Будимир Митрович из «черной тройки». Недалеко от шоссе Сокобаня – Княжевац. Тут его Мясник и прирезал. Тело закопали под грушей. Митровича я встретил пару месяцев спустя, он и рассказал мне, что Мясник забрал все личные вещи воеводы. А с ними и какие-то бумаги, которые тот хранил на груди.

– Где он теперь? – едва сдерживая бешенство, спросил Неманя. – Где Мясник?

– В штабе Равногорского движения, а где же ему еще быть? В селе Вета, в тамошнем монастыре, всего в нескольких километрах от города. Соратнички, мать их перемать… Братья по оружию! Ты их без труда отыщешь. Отбери недостающий кусок карты, а после отправляйся за господином штурмбаннфюрером и его ручным псом. Да, советую тебе поспешить. Я слышал, Канн копает вовсю. Я не знаю, до чего он там докопался, но для человека с твоими способностями… Я думаю, тебе не составит труда пройти незамеченным мимо нескольких пьяных людей Дражи и пары немецких патрулей, не так ли?

Неманя поднялся со стула. Бумагу он положил во внутренний карман шинели.

Он скользнул взглядом по обезображенному, обмотанному бинтами лицу Драгутина и двинулся к выходу, не произнеся ни слова. Дверная ручка была все еще в его ладони, когда он услышал за Спиной свистящий хрип:

– Когда… Когда я попаду… туда… – Речь Драгутина то и дело прерывалась тяжкими вздохами. – Если хочешь, я могу передать что-нибудь Анне.

Неманя повернул ручку, и дверь со скрипом открылась. Он решительно перешагнул через порог, но вдруг остановился. Тяжкое дыхание Драгутина и кисловатый запах йода смешивались со скупым светом керосиновой лампы.

– Скажи ей… – вымолвил Неманя.

Он помолчал несколько секунд, в течение которых в его ушах звучал свистящий звук дыхания, доносившегося из отекшего горла Драгутина.

– Скажи ей, что я вынужден был так поступить…

Шмидт дрожащими руками набожно принял то, что штурмбаннфюрер Канн вытащил из ветхого алого знамени. Он прошелся пальцами по деревянной рукояти, обласкал ими сияющее лезвие. Он не мог поверить, что и вправду держит это в руках.

– Боже милостивый, – бормотал он в трансе. – Это же чудо! Настоящее чудо!

– О каком это боге и о каком чуде вы там шепчете, Шмидт? – услышал он за спиной циничный голос Канна.

Они стояли перед выходом, недалеко от того места, где к небу поднимался черный дым. Шмидт не обращал внимания на невыносимый смрад, разливавшийся по окрестностям. Если бы он не был настолько восхищен реликвией, которую они вынесли из подземелья, то непременно спросил бы, что же здесь так смердит, и получил бы в ответ: сожженное человеческое мясо.

– Его следует завтра же отправить в Берлин. Нас щедро вознаградят!

– Боюсь, что этого не случится, – холодно произнес Канн, закуривая длинную сигарету.

– Почему вы так думаете?

– Вы ученый, Шмидт, и потому ничего не понимаете в политике, – с театральным пафосом изрек Канн. Его правая рука легла на кобуру. – Вам следовало бы поинтересоваться, в каком… положении сейчас находится рейх. И тогда бы вам стало ясно, что нет никакого смысла отправлять такую ценную вещь в гибнущую империю. Несмотря на то что мы некогда поклялись служить фатерланду верой и правдой.

– Я вас не понимаю… – Шмидт заволновался. – Вы собираетесь оставить меч у себя?

– Похоже на то, – хладнокровно произнес Канн, прицелившись в него из пистолета.

– Но ведь… – в ужасе забормотал Шмидт. – Что вы собираетесь с ним сделать?

– О, много чего! – Улыбнувшись краешком губ, Канн нажал на спусковой крючок.

Но вместо выстрела раздался резкий удар металла о металл. Канн попытался выстрелить еще раз. Шмидт окаменел в ожидании смертоносной пули, но она так и не вылетела из ствола. Канн еще несколько раз безрезультатно нажал на курок, и лицо его исказила отвратительная гримаса бешенства. Он убрал бесполезное оружие в кобуру, но археолог, застывший от ужаса, даже увидев наконец в десятке метров от себя груду сожженных тел, не пытался бежать. В конце концов он обернулся, и его взгляд встретился со смертоносными холодными глазами. Он едва слышно захрипел, почувствовав, как в его горло вонзается тупое лезвие кинжала. Он выпустил из рук меч и кончиками пальцев дотронулся до раны на шее, из которой хлынула кровь. Повернувшись к Канну, Шмидт почти без эмоций, равнодушно вымолвил: