Максим Сабайтис - Битва за небо

Из записи кто-то вырезал кусок – изображение дернулось, и перед нами снова возник тонущий корабль. Теперь расстояние до него увеличилось как минимум втрое – в кадр попали две перевернутые шлюпки, густо облепленные мокрыми людьми, какие-то совсем уж невообразимые плоты, отползавшие в сторону от места катастрофы. Дыма стало гораздо больше – перед тем как уйти на дно, судно занялось пламенем практически полностью.

Человек в коричневом по-прежнему находился на носу, теперь он копошился в каком-то объемистом мешке, что-то деловито монтировал. На удаляющийся дирижабль он уже не обращал никакого внимания.

Палуба вздрогнула и рывком приподнялась вверх и в сторону. Человек в коричневом, казалось, только этого и ждал. Немногие к тому моменту еще остававшиеся в живых пассажиры отчаянно цеплялись за поручни, кого-то безжалостно выбросило за борт. Мешок, с которым работал незнакомец, медленно скользнул вниз – человек запрыгнул внутрь, закрылся изнутри и сделал что-то, отчего мешок раздулся до шарообразного вида, перекатился по палубе и свалился в воду. Камера попыталась поймать его в фокус, но ветер над местом происшествия развернул дирижабль на сотню с лишним градусов, заставив Куросаву вернуться к штурвалу.

– Пассажирский корабль «Кама Икада» следовал рейсом Шанхай – Сан-Франциско, – зачитал Платон Эдуардович из лежащей на коленях папки с бумагами, пока мы приходили в себя после увиденного. – Семнадцатого января тысяча девятьсот девяносто первого года, в десять часов утра, так, тут координаты… да, возле Токара-Ретто дежурный психотехник заметил прямо по курсу неизвестный объект искусственного происхождения, предположительно подводный корабль. В ответ на предложение назвать себя, переданное посредством семафора, субмарина выпустила по «Кама Икаде» две торпеды – вероятно малого калибра, поскольку после получения пробоин японский пассажирский корабль боролся за жизнь еще полтора часа. Экипажу удалось направить «Кама Икаду» в направлении острова, однако скорость быстро падала. В начале двенадцатого сигнальный дым был замечен патрульным дирижаблем «Дзансин».

– Сколько людей было на «Кама Икаде»? – осторожно поинтересовался Дмитрий. – Сколько из них спаслись? Я видел, что спасательных средств было явно недостаточно…

– По официальным данным компании, которой принадлежал корабль, в момент катастрофы на нем находились четыреста двадцать два пассажира и тридцать шесть членов экипажа, – моментально ответил Несвицкий. – Я давал эту пленку на растерзание нашим аналитикам. Они поломали головы и пришли к выводу, что эта цифра серьезно занижена. Не учтены нелегалы, контрабандисты и дети. В противном случае спасательных средств хватило бы на всех. Что до вопроса о количестве спасшихся – это отдельная тема для разговора. Спаслись пятеро, один из них оказался вахтенным матросом – от него наши японские коллеги смогли узнать детали, которые я только что зачитал.

Даже не будучи «психом», можно было заметить, как посерьезнели собравшиеся: подтянулись офицеры ВВС, помрачнели приглашенные капитаны военно-морских сил, замкнулись, не желая усиливать свое впечатление восприятием чужих эмоций, психотехники.

– Черт побери, – тихо выругался пожилой моряк в дальнем конце стола. – Это же тысячу человек положили двумя выстрелами. Гражданское судно…

– Сумасшествие какое-то, – поддакнул кто-то со стороны авиаторов. – Это же противоречит всем международным законам. Классическое пиратство, любого из экипажа можно без суда отправлять прямиком в ад…

– Так их сначала еще поймать надо, – огрызнулся морской капитан, впечатленный зрелищем потопленного корабля. – Конечно, подводная лодка далеко не уйдет, а ну как ей оказывает поддержку еще какое-то судно? Или, чего доброго, дирижабль? Вовек не найдем, а и найдем – не сможем доказать, что они это именно они.

– Вы совершенно правы, Леонид Аркадьевич, – вмешался Несвицкий. – Но теперь вам уже известно, что это только половина проблемы. Вторую половину озвучивать мне бы не хотелось, но придется. Если нам не удастся поймать этих пиратов, всех собак повесят на Россию. К величайшему моему сожалению, желания и возможности для этого есть как у японской, так и у британской стороны.

Во Фриско приличных питейных заведений было меньше, чем зубов после хорошей потасовки. Неприличных, правда, на порядок больше – особенно таких, в которых язву желудка заработать легче, чем получить бесплатный напиток от бармена.

Заведение Мак-Дональда относилось ко второй категории. За последние восемь лет его трижды поджигали не в меру патриотичные ирландцы, полагавшие, что использование ирландской фамилии в названии позорит всю нацию. Каждый раз после этих пожаров старикашка Мак-Дональд получал страховку и нанимал новых поваров, из района Кастро. Качество еды от этого не улучшалось, зато с переломанными руками, ногами и носами по кухне никто не шастал, да и текучесть кадров сводилась к нулю.

Бобби Длинный Язык, отчаявшийся заснуть в трезвом состоянии, провел в баре у Мак-Дональда целую ночь. Механик исправно соблюдал график и никогда не пропускал рюмку реже чем раз в десять минут. Не бог весть какой факт, тем более для парней его круга, но один из немногих, о котором стоило бы трепаться на следующий вечер.

Незадолго до восхода солнца, «Возвращения светила с оккупированных территорий», место рядом с Бобби занял старик с пенсне на шее и кольцом в виде семигранной гайки на пальце левой руки. Заметив украшение, Длинный Язык заказал себе вытрезвляющий коктейль и тут же залпом уронил его внутрь себя.

– Молодец, – удовлетворенно пробормотал сосед по стойке. – Только слишком поздно, друг. С него тебе следовало начинать и тут же покидать это гостеприимное местечко. Разве ты не боишься опоздать на корабль?

Бобби аж передернуло от иронии, с которой были сказаны последние слова. Он был готов признать, что кое-какие рюмки, возможно, были и лишними, но все они были выпиты по уважительной причине, в форс-мажорных обстоятельствах.

У Длинного Языка ссыхалась и покрывалась трещинками вечно влажная душа – ее следовало время от времени протирать алкоголем, смачивать виски, окунать в спиртосодержащие жидкости с головой и держать ее там, пока она не перестанет трепыхаться.

– Мэтт, дружище, – пролепетал Бобби, но обнаружил, что в отличие от души язык, наоборот, размок и стал неповоротливым. Да и не слушал его оправданий парень с кольцом. – Послушай, я тебе сейчас все…

– И правда все, – перебил тот, кого Бобби знал под именем Мэтьюс или Маттиас Кинг. – Ты уж действительно извини, «дружище». Ничего личного.