Наоми Вуд - Миссис Хемингуэй

– Нет. Ты пролетел на полдюйма выше.

– Теперь ты. – Он ехидно улыбается.

– Опять дразнишься?!

– Ладно, поплыли к понтону.

На этот раз Хэдли добралась первой и болтает ногами под понтоном, давя пятками наросшие на досках ракушки. Солнце печет уже порядочно.

Они выбрались на дощатый настил, и понтон слегка просел под их весом. Эрнест притянул к себе мокрую Хэдли и заключил в объятия, на которые так щедры были эти каникулы.

– Эрнест?

Ни слова в ответ.

В Париже они предавались любовной игре куда чаще, так что Эрнест мог досконально разглядеть положения локтей, колен и шей, чтобы потом описывать их в своих рассказах. Они специально принимали позы, которые были ему нужны для очередной сцены. Эрнест делал наброски, они вновь сплетали тела, и в итоге падали, не удержавшись, и хохотали как ненормальные от несоответствия реальности тому, что он понаписал: расплющенные руки, неестественно вывернутые ноги, торчащие в разные стороны ступни – все это мало походило на романтическую сцену. Иногда ей казалось совершенной глупостью, что он так долго и тщательно все описывает, чтобы потом выкинуть большую часть.

А в Антибе Эрнест не пишет вовсе, что само по себе опасно. Если он не сосредоточен на работе, его воображению предоставлен слишком большой простор, и оно начинает искать возбуждения там, где не следует. Как бы ей хотелось, чтобы он сейчас был увлечен новым романом или новеллой и игнорировал Файф – да хоть бы и Хэдли, пожалуйста, если творческий процесс станет противоядием от этой женщины.

Улегшись на доски, Хэдли кладет голову ему на бедро, туда, где волоски вытерлись от грубой ткани штанов. На левой икре у Эрнеста фейерверк шрамов – след разорвавшейся мины, память о войне.

О самом ранении Эрнест не рассказывал, лишь о том, что было после – как врачи поставили миску рядом с его койкой и наполнили ее шайбами, болтами, скрепками и гвоздями, которые вынули из ноги, и как потом он раздаривал эту шрапнель на счастье друзьям, приходившим его навестить. Он хвастался, что самым большим его достижением было не то, что он переспал с медсестрой, в которую там влюбился, а что уговорил врачей не ампутировать ногу.

Он до сих пор иногда просыпается ночью от ужаса. Ему снится, что его, истекающего кровью, закапывают в размокшую глину итальянской траншеи. В холодном поту он трясущейся рукой хватает стакан с водой, поданный Хэдли. После таких ночей он еще несколько дней ходит словно пришибленный, и у Хэдли, бессильной ему помочь, разрывается сердце.

Она задумчиво дотрагивается до шрама, но Эрнест отводит ее руку.

– Господи, ну и набрался же я вчера, – говорит он, не глядя на Хэдли. Накручивая прядь ее волос на палец, он смотрит в сторону берега.

– До меня только сейчас дошло, – отзывается она. Ее купальник уже начал подсыхать на жаре, голова как в тумане после вчерашней выпивки, по телу разливается усталость.

Эрнест провел пальцем по ее лицу, от бровей до подбородка, и зевнул. Интересно, это Файф уговорила его купить костюм с перекрещенными на груди лямками? Хэдли он показался немного вычурным, но, вероятно, это последняя модель со страниц «Вог».

Он спускает лямки, обнажив торс.

– Эрнест! – с укором говорит она. – Кто-нибудь увидит!

– Нет здесь никого, котенок. – Он со смехом берет ее за подбородок. – Советую тебе поступить так же.

Хэдли в ответ лишь легонько пихает его под ребра. Вообще-то она слышала, что есть такие женщины, которые летом загорают полуобнаженными на парижских крышах. Но это удел поэтесс и лесбиянок, а не домохозяек со Среднего Запада вроде нее.

Покачиваясь на понтоне, подставив солнцу лицо, Хэдли вдруг ощущает ярость. Эрнест ее муж, а она его жена! Она обхватила его за шею и приподнялась, чтобы поцеловать.

– Я люблю тебя, – страстно произносит она. Да, она готова пойти на что угодно, чтобы сохранить их брак, даже пригласить любовницу мужа отдыхать вместе с ними. – Ты ведь знаешь это?

– Знаю, – произносит он чужим голосом, точно он не ее муж, Эрнест Хемингуэй, а персонаж какого-то из его рассказов. От этого равнодушного ответа Хэдли оторопела. Она боялась, что теряет его, а оказывается – уже потеряла!

Резкая боль пронзает голову, наверное, во всем виновато похмелье. Под мерные покачивания понтона Хэдли погружается в тревожный сон.

Хэдли впустила сестру Файф в квартиру. Джинни осторожно пробиралась между мебелью, не переставая болтать напряженным голосом о чем-то постороннем. Она явно чувствовала себя в этом «положительно неземном» месте не столь непринужденно. Наконец ей удалось пристроиться возле маленького столика у окна, так что из-за плеча у нее торчал шпиль колокольни.

Хэдли тоже было не по себе из-за недвусмысленного аромата, доносившегося с кухни. Эрнест частенько отправлялся в Люксембургский сад, высматривал там самого жирного голубя, и, стоило жандарму отвернуться, ловко сворачивал птице шею и прятал тушку в коляску Бамби, чтобы незаметно вывезти добычу из парка. Однажды он приволок домой еще живую птицу. Хэдли осточертел запах жареных голубей – за зиму ими провоняла вся квартира.

Места для дивана в комнате не нашлось, там стояли лишь два потертых кресла – одно для Хэдли, другое для Эрнеста. Третьего кресла не было.

Джинни медленно обвела их обиталище внимательным взглядом, ее глаза поблескивали из-под полей низко надвинутой шляпки-колокола. На ней был тот самый норковый палантин, на который Эрнест обратил внимание в их первую встречу. Гостья сидела, нервно покусывая губы. Она наверняка догадывалась, зачем ее пригласили.

Файф, Джинни и Хэдли только что вернулись из короткой автомобильной поездки в Шартр. Хэдли до сих пор никому не говорила о найденном в прошлом месяце тайном послании Эрнесту от Файф. Теперь она была настроена выяснить правду, для чего и залучила к себе Джинни.

– Где Эрнест? – Джинни сидела в напряженной позе, слегка наклонившись вперед и сложив руки на остро выпирающих коленях.

– Думаю, он все еще у себя в кабинете. Через часик должен появиться.

Закатные тени ползли по квартире, и оттого в ней казалось еще мрачнее.

– Прости, что здесь так холодно, Эрнест, наверное, экономил на отоплении, пока меня не было. – Хэдли зажгла плиту и грела теперь руки над горелкой. – Мы так сблизились в этом году с тобой и Файф. – Она начала издалека, согласно заранее разработанному сценарию: свою роль Хэдли успела как следует отрепетировать; план этот был продуман до мелочей, пока они тряслись от Шартра до Парижа в жестянке «ситроена» Джинни. – Трудно поверить, что когда-то мы не были знакомы. Что когда-то были лишь мы с Эрнестом… А потом появился Бамби. Я ведь в самом деле не могу себе представить жизнь без вас двоих, девочки.