Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Он положил резец на тряпку. Постоял над ним секунду, будто прощался. Потом убрал в ящик и закрыл крышку.

К полудню от стрельбища пришли выстрелы. Глуше, чем у капсюля, с задержкой. Кремень.

Грит стоял с пустым стволом. Раст ходил к мишени и обратно.

– Ну? – спросил я.

– Первый ушёл вниз, – сказал Раст. – Он ждал капсюля, а замок ударил позже, и он дёрнул ствол к земле. Два следующих собрал. Не в круг, но рядом. Завтра будет лучше. К послезавтра привыкнет.

– Грит?

Грит обернулся. Лицо красное от пороховой гари.

– Долго, – сказал он. – Пока полка вспыхнет, пока дойдёт. Целишься дважды. Один раз глазом, второй раз ждёшь, чтобы не сбить.

– Это и есть кремень. Все так стреляли до тебя. Привыкнешь.

Он не ответил. Перезарядил. Долго сыпал на полку. Раст молча смотрел.

Восемьдесят один. Грит не считается. Раст утром взял три. Я не пошёл проверять четыреста. Раст не приходит жаловаться.

Внешнее молчание сломалось не вестью, а человеком у ворот.

Я возвращался от стрельбища, когда у ворот стоял не один молодой из второй группы, а двое, и между ними чужой. Мокрый по колено, в дорожной куртке, лицо знакомое по Серой Броде. Возчик Кесселя. Не Олс, не Эртан. Возчик.

Олаф уже шёл к нему от казармы.

– Барон, – возчик стянул шапку. – От Марта. Велел в руки.

Он протянул сложенный вчетверо листок, влажный по краю. Я развернул. Почерк Марта, торопливый, без обычной аккуратности.

«Ртути нет и не будет старым путём. Южный канал закрыт не ценой. Люди приходили к моему поставщику раньше меня и взяли всё, что было, и сказали, что возьмут впредь. Кто – пишу не здесь. Олс везёт длиннее. Жди его. Береги порох».

Я прочитал дважды. Сложил.

– Олаф. Покорми его, дай сухое. Назад поедет утром, не сегодня.

Возчик ушёл с молодым к кухне. Олаф остался.

– Плохо? – спросил он.

– Ртуть не задержалась. Её перекупили раньше Марта. Тот, кто перекупил, сказал, что будет брать и дальше.

Олаф смотрел на меня бельмом и здоровым глазом сразу, как умел только он.

– Значит, мы не ждём поставку. Мы ждём, когда тот, кто забрал ртуть, объявится сам.

– Да.

Он помолчал. Потом сказал то, чего я ждал от него с самого утра, но что он держал до вечера.

– Барон. Ночью был второй.

Я повернулся к нему.

– У северного угла?

– Нет. Дальше. Не у забора. На западном склоне, над шахтным выходом. Иг сидел на башне, как вы велели, смотрел северный угол. А этот пошёл не к углу. Иг увидел его сбоку, у самого края обзора, и потерял за гребнем.

– Когда?

– Перед рассветом. Иг не уверен в часе. Луны не было.

– Один?

– Видел одного. Это не значит, что один.

Мы пошли к западному склону вдвоём. Олаф впереди, я следом. Земля подсохла сверху, но под ней держалась сырость. У края гребня, там, где склон падал к шахтному устью, трава была примята. Не борозда, как у забора. Лёжка. Кто-то лежал тут, на животе, и смотрел вниз. Отсюда был виден вход в шахту, тропа от него к кузне и угол двора, где стояли крытые навесы.

Не забор он мерил. Не ворота. Шахту.

Я присел у лёжки. Примятая трава ещё не поднялась. Рядом, в грязи у камня, остался отпечаток локтя и носка сапога. Сапог хороший, городской, не крестьянский чёбот. Шов на ранте ровный.

Человек лежал головой к устью, ногами к гребню, чтобы при нужде откатиться за край и встать уже невидимым снизу. Трава примята не пятном, а вытянуто, как мнётся под телом, которое раз-другой переложилось. Ночь стояла холодная. Он пролежал в этом холоде час, может два, ради того, что ему нужно было сосчитать.

– Что отсюда видно ночью, – спросил я. Не Олафа. Себя.

Олаф ответил всё равно.

– Фонарь у устья. Кто с ним входит, кто выходит. Если светит, видно, сколько раз открыли дверь. Днём видно тропу и людей. Ночью только огонь.

– Значит, он считал не людей. Людей ночью не сочтёшь. Он считал, когда шахта живёт. Утром, в обед, к ночи. Сколько раз спускаются, сколько носят.

– Зачем ему это.

– Чтобы знать, когда у устья пусто. Когда можно спуститься самому и не встретить никого.

Олаф постоял, глядя вниз на тёмный зев входа.

– Тогда он придёт не смотреть. Он придёт внутрь.

– Олаф. Он смотрел шахту.

– Я вижу.

– Не Функа он искал. И не забор. Он считал, сколько людей входит в шахту и сколько выходит, и куда идёт тропа от устья.

Олаф провёл пальцем по краю отпечатка.

– Городской сапог. Шов как у того, кого Крис рисовал. Клиновидная борода, шрам у уха.

– Может, он. Может, другой такой же.

Я встал. Снизу, от устья, доносился ровный шёпот канавы. Рогожа висела там, в темноте, над сухими досками, и за досками лежало серебро, о котором не должен был знать никто, кроме узкого круга. А кто-то лежал на этом склоне перед светом и смотрел на вход, считая людей.

Серебро могло утечь не через Функа. Через любого, кто проболтался в Серой Броде про «непонятную породу». Через Дана, который не знал, что вёз. Через слух, который не нуждается в предателе.

– Олаф. С сегодняшней ночи смотрим не северный угол. Смотрим западный склон. Иг на башню, второй человек ниже, у кузни, чтобы видеть гребень снизу. Если он придёт третий раз, я не хочу его спугнуть. Я хочу знать, куда он уходит.

– Взять его не хочешь?

– Не сейчас. Один взятый разведчик скажет, что послан смотреть. Я и так знаю, что послан. Мне нужен не он, а тот, к кому он ходит с тем, что увидел.

Олаф кивнул. Ему это было ближе, чем мне. Он всю жизнь ловил людей, а не плавил металл.

– А Функ?

– Функ на кухне. Если канал ожил снова, он ожил не через забор и не через Функа. Он ожил через шахту и слух. Функ нам теперь не приманка. Функ теперь просто человек, который не должен болтать.

Лор пришёл после обеда, как приходил каждый день. День стоял сухой. Сел, разложил листок, карандаш. Я уже знал, что слушать буду вполуха: голова была на западном