Ф Ришар-Бессьер - Легион «Альфа»
Отношения Перкинса с подчиненными постепенно наладились. Перкинс с удовлетворением отмечал, что его приказы теперь воспринимаются без прежнего налета неприязни. Недоверие уступило место искреннему дружескому расположению.
Особую преданность ему выказывал Маршал. Командир даже порой подмечал проявления у него некоторого смущения, что было безусловно связано с прежним отношением к нему легионера.
Перкинс делал вид, что не замечает его некоторой сконфуженности, и продолжал действовать как шеф, сознающий свой долг и ответственность.
Как — то вечером, возвращаясь к вилле после напряженного дня, проведенного у поврежденного аэроджета, он нечаянно услышал разговор между Маршалом и остальными коллегами. Ковач, как всегда, готовил себе отдельный ужин.
— Повторяю, что это исключительный человек, — утверждал Маршал. — Как бы я хотел, чтобы вы понаблюдали за ним в тот роковой день! Он дрался, словно взбешенный дьявол! Не будь его — никто бы не возвратился живым из этой экспедиции.
— Пожалуй, ты прав, — подхватил Смит. — Славный малый. Те ошибки, что он мог совершить в прошлом, нас не касаются. Надо честно признаться, что нам не пристало гордиться нашим отношением к нему вначале.
— И все же он остается уголовником, преследуемым законом, упорствовал Крупп.
В ответ прозвучала резкая отповедь Смита:
— Не будем забывать, что это ты сообщил нам о его прошлом. Все мы ничего не знали о нем.
— Да, признаюсь… я это выболтал просто так, без задней мысли. Дело в том, что именно так все воспринимали ситуацию в Центре. В конечном счете, нечего вам меня за это упрекать, я ведь всего — навсего хотел поставить вас в известность, в некотором роде предупредить.
— И одновременно втереться в доверие к Перкинсу, корча из себя принципиального человека. Неужели ты думаешь, что мы тебя не поняли?
— Но ради чего?
— Да потому, что в душе ты так и не смог смириться с тем, что не тебя, а его поставили во главе Легиона.
— Но это же нелепо… Все же позабыто… Вы просто смешны с вашими наскоками.
Яростно хлопнула дверь. Перкинс счел момент, достаточно подходящим, чтобы появиться в гостиной, делая вид, что ничего не слышал.
Однако в это мгновение им владело чувство глубочайшего разочарования, ибо с самого начала Крупп казался ему искренним другом, а то, что он узнал сейчас, показывало, насколько глубоко он ошибался в оценке этого человека. Но, в сущности, было ли у него моральное право возмущаться поведением коллеги?
Главное, что к настоящему времени он добился признания и обрел преданность своих товарищей. И только с этим следовало считаться.
Вместе с Ковачем Перкинс обошел все входы — выходы из помещений виллы, чтобы убедиться, что они надежно перекрыты, и только после этого обратился к записям в дневнике. Он надеялся, что наступит день, когда он сможет вручить их Руперту.
Кто знает… А вдруг им повезет?..
«Майкл, как прекрасно иметь возможность говорить с тобой, чувствовать, что ты рядом… Ты так мне нужен… да — да, именно ты… Тебе так просто воссоединиться со мной… ты в состоянии это сделать… И мы были бы так счастливы вместе… так счастливы… счастливы… счастливы…»
Нежный, легкий, как аромат, голос полностью завладел разумом Перкинса, проникая в самые потаенные глубины его существа. И он не чувствовал в себе достаточно сил противостоять этим чарующим звукам.
«Майкл, ничто не сможет воспрепятствовать нашему воссоединению… И все это за пределами жизни… за безнадежными границами смерти… Помни об этом… помни…»
Образ Мэри легкими волнами колебался за окном, временами пропадая, как сирена в мутной воде. Она протягивала к нему руки в возвышенном… почти безнадежном порыве.
— Это… абсурд… этого не может быть…
«Майкл, я буду тебя ждать…»
— Но это же вне реальности… этого просто — напросто не существует…
«Но ты все же придешь ко мне…»
Перкинс в каком — то исступлении бросился к окну и замер. Он чувствовал, как его захлестывают одновременно ужас и радость от этого таинственного голоса.
Мэри по — прежнему оставалась рядом с ним, улыбающаяся, умоляющая, любимая.
Но все рациональное в Перкинсе яростно взбунтовалось, и он — в который уже раз! — сумел овладеть собой. Он понял, что его заманивают в какую — то безвыходную ловушку, и был готов позвать кого — нибудь из друзей на помощь. Но как раз в этот момент образ исчез.
Ему вдруг вспомнилось, что Ковач занимает соседнюю комнату. Она также выходила на огороженный участок. Может быть, ему…
Перкинс бросился к соседу и застал его за перелистыванием старинного фолианта. Он все ещё не спал.
— Ковач, вы не заметили ничего за окном? Это было… нечто блестящее… напоминавшее человеческую фигуру… во всяком случае, очень на неё похожее?
И тут почувствовал, насколько глупо он, должно быть, выглядит в глазах Ковача, и сразу же пожалел о своем импульсивном поступке.
Огорошенный этим заявлением Перкинса, Ковач поднялся из кресла.
— Вы увидели это в пределах огороженного участка?
Он подошел к окну, пристально вгляделся в расстилавшуюся перед ним картину и, улыбаясь, покачал головой.
— Нет. К сожалению, Перкинс, я ничего такого не увидел. Вы, вероятно, страшно переутомились. Вам бы следовало чуточку пощадить себя.
Улыбка его стала шире, когда он добавил:
— Там ничего нет, кроме хорелий… Не помню, уж какой поэт сказал, что между цветами и женщинами есть что — то общее. Он наверняка был прозорливым человеком, не так ли?..
Глава 12
Рано утром они снова собрались все вместе, и Перкинс быстро понял, что не только его, но всех его товарищей охватило возбуждение и нервозность.
Со всей серьезностью встал вопрос о том, чтобы принять надежные меры безопасности. Было решено, что все они по очереди будут стоять в карауле, а крыша виллы превращается тем самым в наблюдательную вышку.
Перкинс и члены его группы, оставив Ковача заниматься своими делами, решили осмотреть наблюдательный пункт и поднялись на чердак, собираясь проникнуть на крышу через замеченное ими слуховое окно.
Быстро сориентировавшись, они миновали отделанный лепными украшениями коридор, открыли дверь и отшатнулись от неожиданности, испытывая чувство безмерного ужаса.
В комнате на кровати лежала женщина. Она, казалось, спала. Чуть сбившееся легкое одеяло позволяло различить совершенные формы тела.
Обращенное в их сторону лицо с опущенными веками было вполне умиротворенным. Оно было прелестным, можно сказать, отличалось редкой красотой.