Фантастика 2026-153 - Павел Смолин
Перечитал. Подумал. Ничего не правил.
Отправил почтовым курьером — на этот раз даже не шифрованной депешей, потому что в этом письме не было ничего, что нужно было бы скрывать. Наоборот — пускай его читают. Пускай в Министерстве военном, в Министерстве иностранных дел, в Министерстве финансов прочтут, что приамурский генерал-губернатор отказывается от аннексии, ходатайствует о мире, заботится о Японии. Пускай Витте узнает. Пускай безобразовцы — тоже узнают. И пускай обозлятся.
К вечеру третьего августа я вернулся в Хабаровск.
Город был — мой. Совсем мой. Я в нём, оказывается, не был — сорок дней. Без двух. И, въезжая в коляске на Соборную площадь, я смотрел на знакомые крыши, на знакомые лавки, на белый Успенский собор — с тем чувством, с каким приезжают домой после долгого отпуска. Не как на работу, а — как домой.
У моего жёлтого дома меня встречал Соломин. Он был — прежний, ровный, спокойный, со сложенными руками за спиной.
— С возвращением, ваше высокопревосходительство.
— Спасибо, Аркадий Васильевич. Расскажите кратко.
— В крае — спокойно. Все распоряжения, отданные Вами по округу за это время, исполнены. Хабаровск — без происшествий. Канцелярия работает. Корреспонденция — за две недели — лежит у меня, я её разобрал, отделил срочную от обыкновенной, обыкновенную — могу подавать постепенно.
— Спасибо. Сегодня — ни одной бумаги. Завтра — самые срочные, не больше десятка. Послезавтра — всё остальное.
— Слушаюсь.
— И — Аркадий Васильевич. Я Вам безмерно благодарен.
Соломин впервые за всё наше знакомство — позволил себе короткий поклон, не служебный, а — человеческий. Очень короткий, ровно настолько, чтобы я заметил.
— Ничего, ваше высокопревосходительство. Это — наша обыкновенная работа.
— Не обыкновенная. Идите, голубчик. Отдыхайте.
Он ушёл. Я поднялся в дом.
Артемий встретил меня в передней — в чёрной поддёвке, как всегда, со счастливым красным лицом.
— Ваше высокопревосходительство. С возвращением. Я Вам тут ванну распорядился — горячую. И ужин Феодосия Сергеевна на рабе — холодная курица с рисом и жжёная груша на десерт.
— Ванну, ужин — потом. Сейчас — мне в кабинет одного. Полчаса.
— Слушаюсь.
В кабинете на меня смотрел лев. Пресс-папье на столе — на своём месте, рядом с чернильницей, рядом с серебряным ножом-дельфинчиком. Ничто за сорок дней не сдвинулось ни на ноготь. Артемий, видимо, протирал пыль регулярно.
Я сел в кресло. Положил перед собой пустой лист.
И долго смотрел на пустой лист.
Я только что — закончил кампанию. По уставу я должен был — представить Куропаткину итоговое донесение на трёх или четырёх страницах. Я его — напишу через день, через два, после того как разгребу почту и отдохну. Сейчас я хотел — другого. Я хотел сесть в этом кресле и подвести — для себя — итог.
Я подумал. Потом — взял перо и начал писать. Не Куропаткину. Себе. Не по форме, без шапки, без подписи.
'Третье августа тысяча девятисотого года.
Прошло три месяца со дня моего прибытия. За это время сделано:
Округ подготовлен к войне без объявления войны. Двенадцать тысяч штыков и три тысячи шашек приведены в боевую готовность. Пятнадцать орудий перемещены с тыловых складов в передовые позиции. Запасы доведены до полной нормы. План мобилизации составлен и утверждён. Канцелярия работает без сбоев в моё отсутствие.
Куропаткин — мой союзник. Витте — открытый канал, без прямой переписки. Государь — лично поддерживает. Безобразовцы — пока не имеют ходу против меня лично, хотя ведут работу против моего курса.
Чичагов — мой человек по Владивостоку и Корее. Селиванов — по штабу. Зарубин — по Благовещенску. Линевич — по Маньчжурии. Реннекампф — под наблюдением, удержался от эксцессов. Грибский — рабочее доверие, переоценил меня. Кречетов — спас моих эвакуированных. Соломин — выдержал самостоятельную канцелярию в моё отсутствие. Северцов — растёт в собеседника. Будберг — растёт в офицера для поручений.
Бачурин — мой по этнографии. Чубарь — мой по казачьим делам. Замятин — мой по флоту.
Благовещенская кампания: четыре тысячи семьдесят два эвакуированных, четверо умерших в лагере, остальные — вернулись по домам. Перестрелка с правого берега — два убитых из мирного населения. Артиллерийская дуэль выиграна. Город — не разрушен.
Поход за Амур: один погибший казак. Один убитый старик в Чжаогоу. Возвращение — без потерь среди мирных. Цицикар — взят без боя. Перемирие с цинским цзянцзюнем — заключено.
Аннексия — отклонена мной по собственной инициативе.
Производство в генералы от инфантерии — будет.
Ради чего я тут — стало яснее. Ради того, чтобы у вот этого паренька, выпоротого в Михайло-Семёновской на скамье, к семнадцатому году была — другая страна. Без расстрелов, без Лубянки, без концлагерей. Чтобы вот этот лагерь на Зее — был последним. Чтобы вот этот старик в Чжаогоу — был последним.
Это, голубчик, нельзя достичь — но к этому надо идти. По уставу. По уставу.
Татьяна Ивановна со мной.
Сергей Михайлович — больше не нужен. Я — Николай Иванович. Это уже моё имя. Я в нём живу. Я в нём — буду жить дальше'.
Подержал перо.
Подумал.
Перечитал последние две строчки.
«Сергей Михайлович — больше не нужен. Я — Николай Иванович.»
Это — тоже не совсем правда. Сергей Михайлович — есть. Он — никуда не делся. Он — глубже, чем имя. Он — то, что у меня в голове — память, опыт, любовь к моей жене, тоска по моему отцу под Курском, по моему брату под Витебском. Он — тот, кто плакал в палатке в Маньчжурии. Он — тот, кому Татьяна Ивановна снилась.
А Николай Иванович — это инструмент. Это — мундир, имя, должность, маска. Это — что-то, что я надел на себя, и что я ношу — каждый день, и что у меня уже срослось с кожей. Но — не я. Я — глубже.
Я зачеркнул последние строки. Написал новые.
'Я — оба. Сергей Михайлович — внутри. Николай Иванович — снаружи. Я их обоих — несу. Это — хорошо.
Так и впредь'.
Закрыл лист.
Положил его — не в тетрадь. В отдельную папку, тёмно-зелёную, в которой у меня уже лежали — две моих заметки за это лето — про Михайло-Семёновскую и про лагерь на Зее. Эту папку я держал — отдельно от служебных бумаг, в нижнем ящике, под старыми журналами, под пол-ящиком всякого мусора, который никто никогда не разгребает. Это — мой личный