Антон Смолин - Последний Шанс

— А мутанты как же? А то, что нельзя свой род продолжить? Женщин-то нет…

— Да чего ж вам всем эти мутанты так дались?.. Ну, вот например, у вас там… то есть за Периметром, на Большой земле. Чем не ежедневная опасность для жизни? Где гарантия, что сегодня утром тебя не собьёт водила маршрутки, который себе круги наматывает? Ведь ему деньги платят, в зависимости от количества перевезённых пассажиров и расстояния. А где гарантия, что ты не отравишься мясом из магазина, упакованном непонятно в каком подвале со всеми нарушениями санитарных норм? Опять же, делают это, чтобы деньги получать. Людям от тебя нужны «зелёные», мутантам — ты сам, твоя плоть. Только разницы порой нет, потому что иные так называемые «человеки» готовы на всё ради денег. Не все! Но большинство.

Поражённый услышанным, Игорь не нашёлся, что ответить. Получается, «его» мир — даже хуже Зоны? Там всё замаскировано, опасность можно ожидать с любой стороны, а здесь всё без хитростей. Да нет, бред, бред, бред, не может быть… не может быть, чтобы этот дикий мир был лучше…

Синёв задал последний, самый тупой вопрос:

— А что насчёт продолжения рода?

— Ну, — Окунь развёл руками, — это минус, конечно. Хотя… знаешь, есть женщины среди сталкеров — буквально единицы, но есть.

— Как это?… Где?

— Ну, раньше было относительно много, а сейчас… только одну припоминаю. Ближе к Восточному Кордону она обитает. В селении наподобие деревни новичков. Но я бы и не сказал, что она женщина… Алкаши — они же безродные.

— Мда уж… — пробормотал Игорь. — Местечко…

Окунь поболтал в крышке чай, задумчиво глядя на него, потом перевёл взгляд на Синёва и сказал:

— Слушай, Игорь, а оставайся ты здесь, а?

— Чего?!

— Не, ну а чего тебе там делать? Сам сделай выводы из только что сказанного мной. Разницы-то, по сути, большой нет в плане угрозы для жизни, зато тут свобода!.. — Похоже, Окунь уже начал пьянеть; хотя он наверняка ещё до этого на «бегах» употребил. — Вот какие у тебя причины есть для того, чтобы возвращаться туда? А, ну да, бандиты же эти… Ну и что?! Разве это проблема? Завтра пойдём — артефакт заберём — вместе к твоему Кроту поедем, в глотки деньги всей его банде запихаем — и обратно! А ежели скорешимся, так вообще напарниками станем!..

— Да нет, спасибо, — с кривой ухмылкой сказал Игорь.

— Почему? Что тебе мешает умотать оттуда навсегда? Тебе так хочется каждый день толкаться в транспорте, париться по двенадцать часов на работе, да к тому же выслушивать упрёки от жирного прыщавого говна — твоего начальника? Ну, вот скажи мне: хочется, да?

— А ты когда-то точно так же жил, — прищурился Игорь. — Чего вдруг иначе запел?

— Жил… — согласился Окунь. Сложил термос обратно в рюкзак, подошёл к окну, пошире распахнул створку, достал из нагрудного кармана сигарету и зажёг её. — Но сейчас бы не смог. Я хлебнул свободы, понял, что жил в клетке. Что семь миллиардов людей сейчас живут в одной большой клетке, как хомяки. Барахтаются в собственной параше, лижут друг другу задницы, видят одно и то же. И каждый день у них — это как бег в колесе. Ну, знаешь, такие маленькие пластмассовые колёсики, которые к грызунам в клетки вешают, чтобы они хоть как-то развлекались. Всё идёт по единому, давно установленному, отточенному алгоритму. И никакого тебе разнообразия. Разве это жизнь?

— А здесь, можно подумать, жизнь.

Окунь долго не отвечал. Помолчал, глубоко затянулся, выпустил изо рта облако дыма. И, наконец, заговорил:

— А хрен его знает. Вот честно тебе говорю, я уже давно ни фига не понимаю. Просто ясно осознаю, что жизнь на Большой земле мне отвратительна. Тут хотя бы есть настоящие друзья. Я уверен, что, например, Гоблин или Витёк меня никогда не предадут, потому что мы не единожды спасали друг другу шкуры, и прекрасно знаем, кто как ведёт себя в тех или иных ситуациях. Знаешь, однажды после Выброса мы с Гоблином застряли в подвале из-за перегородившей выход аномалии и всю неделю до следующего Выброса тянули на двоих запасы еды. Они у нас были небольшие, запасы эти, мы ведь долго находиться вне базы не рассчитывали, так получилось. Когда аномалия исчезла, мы были уже не в силах идти сами; отползли метров на триста от подвала, потом нас по чистой случайности обнаружил отряд «Свободы». Оттащили анархисты на базу, выходили. С тех пор я уверен в Гоблине, как и он во мне. Вот это настоящая дружба, безо всяких подвохов и фальши. Был ещё похожий случай, с Бельмутом, но неважно… В общем, здесь, в Зоне, я знаю, как люди ко мне относятся. В своих бывших друзьях с Большой земли я не уверен. Да, впрочем, и не зря. Когда выползал отсюда в свой город, то пришёл к дому старого товарища — так, повидаться, поговорить… А он меня даже не поприветствовал, хотя видел. Заметил — и скорей убежал. Потому что боялся, что если вычислят меня, то и его могут замести за укрывательство. А ведь я и не таким рисковал ради него когда-то… — Окунь в очередной раз затянулся, да так глубоко, что аж закашлялся. Прочистив горло, продолжил: — Короче говоря, тут чувства истинны, а там — нет. Может, поэтому в Зоне жизнь, а на Большой земле лишь жалкое её подобие… Или я просто сошёл с ума.

— Как-то это всё дико… — Синёв покачал головой.

— Почему дико? — Сталкер покосился на Игоря. — В чём именно ты со мной не согласен?

— Я не могу объяснить, но это же так просто… То, что ты мне говоришь, чистой воды абсурд. У меня там есть невеста, и я мы хотим с ней пожениться. Завести семью…

— Понятно. Унылые, опостылевшие стереотипы. А ты вообще уверен, что сможешь вернуться?

— Захочу — выйду. Что за вопросы?

— Эх, друг, не всё так просто! Зона — она ведь не просто бездушная территория, по которой топчется несколько сотен человек. Зона — это живое существо; она живёт и питается, причём нами. Например, только ты подумал о чём-то неприятном, опасном, что тебе в данной ситуации хотелось бы видеть меньше всего на свете, и эта пакость уже здесь. Что это, а? Просто закон подлости? Сомнительно, слишком уж много совпадений. А если подсчитать все случаи, то это уже перерастает в статистику, а она, брат, не врёт.

— Погоди, — прервал его Игорь. — Я не понимаю, как связано то, что ты мне сейчас говоришь, и…

— Да очень просто. Я хочу сказать, что Зона привязывает к себе людей. Для нас, сталкеров, это уже аксиома. Причём привязывает, запускает в сознание человека свои нити в тот момент, когда он только-только пересекает Периметр. Вначале эти нити тонкие, их с лёгкостью можно перерубить, и дай Бог, чтобы хоть кто-то так сделал. Но со временем они становятся всё крепче, толще, буквально врастают в мозг!.. Освободиться от них можно, только если умереть, и то… А знаешь, как они проявляются, эти степени привязки? Поначалу, приходя в Зону, неподготовленные люди испытывают страх перед всем, что их тут окружает. Перед аномалиями, которые могут разорвать, сжечь, заморозить и тому подобное. Перед мутантами, которых пули не всегда остановят. Перед Выбросом: боятся, что его энергия застанет их врасплох, вдали от надёжных убежищ. Хотя нет, вру… С самого начала, конечно, человек испытывает сильное любопытство, но, как правило, после лицезрения в действии какой-нибудь аномалии или мутанта в ярости, его заменяет дикий, животный ужас перед Зоной. На этом этапе многие и погибают, не выдерживая эмоционального напряжения. Другая, совсем крохотная часть людей возвращается обратно за Периметр — но если опираться на статистику, неофициальную, разумеется, то весьма немногие получают шанс вернуться домой: военные, незамеченные аномалии, затаившиеся мутанты, бандиты… Сам понимаешь, не так-то просто уйти с охраняемых отчуждённых территорий. Но вот если человек проходит «инкубационный период», то потом его отношение к Зоне меняется. Он начинает её ненавидеть. Сначала отдалённо, говоря «ну и падла же ты, падла», а затем всё сильней и сильней. За загубленные жизни своих боевых товарищей, приятелей, знакомых. За свою погубленную жизнь. Хотя уж тут Зона явно не виновата: силком за Периметр никакой мутант не тащил — сам пришёл, сам дурак. Но есть у людей такое свойство: винить других в своих ошибках, потому что это легче, чем признаться самому себе… Ну, в общем, ненавидеть человек начинает Зону. Этот период пережить ещё труднее, чем «страшный»: надо сдерживать себя, чтобы рассудок «не заплыл» злобой, и ноги сами не понесли один на один против банды мародёров, которые, может быть, друга убили. — Окунь встал с кровати, открыл окно и щелчком пальцев выбросил в него окурок; опёрся руками о подоконник и уставился в ночное небо. — Как правило, проходит не меньше года, прежде чем ненависть не начинает притупляться, уступая место равнодушию, а затем человек и сам не замечает, как вдруг в нём зарождается любовь к Зоне. Это какая-то никому не понятная, необъяснимая, дикая, но сильно ощутимая любовь… — Окунь ненадолго затих. — Ты помнишь, сколько боли причинили тебе и другим эти земли, но в то же время ты становишься зависим от аномальных пространств. Можешь орать, что ты терпеть не можешь Зону, презираешь всем своим существом и больше всего на свете желаешь, чтоб она исчезла, но… Одновременно будто слышишь чей-то голос в голове: «Нет, врёшь, батенька, всё врёшь…». И понимаешь, что действительно — так это и есть. И нет разницы, изнутри ли идёт этот голос, или кто-то нашёптывает тебе эти слова. Факт: привязанность есть. Это похоже на чувство, когда врёшь и прекрасно знаешь, что не прав, но всё равно… Блин! — Окунь саданул кулаком по стене и развернулся к окну спиной, запрокинув голову. — Я не знаю, как объяснить… Это надо чувствовать. Короче говоря, это значит, что Зона окончательно привязала человека к себе, и присосалась к сознанию. И нет ему больше места на Большой земле. Хорошо, если потом получается более-менее тут ужиться, а если — нет?..