Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

В нашу сторону ехал верховой,.

Интересно, что выгнало его из теплого дома в холодную ночь?

— Здоровеньки були, дядьку! — от распиравшей меня радости спасения я был готов даже расцеловать его.

Но тут он поднял голову, и на меня уставились глаза Софрона Глуха.

— Вот ты-то мне и нужен, — оскалил желтые зубы куркуль.

— И за каким хреном я тебе сдался?

— А за сожженное посчитаться.

Ну ясное дело, довел своих односельчан до поджога, а виноват, разумеется, я. Но рассуждения о виновности и морали начисто вылетели у меня из головы, когда Глух потянул из заседельного мешка обрез.

Нет, не канонический кулацкий из трехлинейки, а дробовой, практически лупару. Впрочем, мне без разницы — такое оружие ему наверняка против волков, здесь их хватает, даже речка в честь них прозывается, Волчья.

А раз на волка, значит, заряжено крупной дробью, или, того лучше, жаканом.

Мало не покажется, особенно дуплетом в упор.

И эта чертова моя предусмотрительность, которой я недавно гордился — наган-то у меня за пазухой, чтобы смазка не застыла. Пока я буду расстегивать бекешу да тащить ствол наружу, Глух ждать не будет, а врежет с двух стволов, и поминай как звали.

Все эти мысли бураном пронеслись в мозгу за то время, что Софрон поднимал обрез.

Вот он положил палец на курки и потянул их на взвод…

Во рту пересохло, после давешнего озноба бросило в жар.

Шашка!

Рука цапнула эфес.

С легким шелестом клинок вылетел из ножен одновременно со щелчком курка.

— Н-на! — полоснул я слева направо, как учил Дундич.

— Ба-бах! — грохнуло и ударило жаром в лицо.

Картечины со свистом прошли над головой.

Глух страшно закричал и схватился за лицо, меж его пальцев хлынула кровь.

А я остервенело рубил Софрона, вымещая страх перед бураном, обрезом, будущей войной…

Рубил до тех пор, пока исполосованное шашкой тело не свалилось под ноги коню.

На то, чтобы вытереть клинок и убрать его обратно в ножны, у меня ушло не меньше четверти часа — руки не слушались. Конь Глуха ускакал, а Серко храпел и пятился от окровавленного трупа.

Прикинув, где придорожная канава, я затащил туда убитого и наскоро закидал снегом. Потом с третьего раза взобрался в седло и доехал до станции, куда уже добрались Лютый, Белаш и пятеро хлопцев.

— О, Нестор знайшовся! Я ж казав! — обрадовался Сидор.

Он всмотрелся в меня:

— Ти що такий блидый? Втомився? Исты хочеш?

— Не, я Глуха зарубил.

— Софрона? Туды йому дорога! Не журись! На-ко, перекури це.

И Лютый с щелчком, от которого я вздрогнул, раскрыл передо мной портсигар.

Январь 1918, Гуляй-Поле

Мы добрались до Гуляй-Поля и ввалились в Совет, где нас ждали почти все остальные члены штаба. Татьяна, не обращая внимания на засыпавший меня снег, бросилась на грудь, чуть не плача:

— Нашелся! Живой!

— Живой, да, а что ты так убиваешься?

— Так телеграмма!

Брови мои сдвинулись к переносице:

— Какая еще телеграмма?

— Вот!

На вкривь-вкось наклеенных кусках ленты с буквами значилось: «Нестор пропал буране соберите хлопцев на пошуки лютий».

Сидор, глядевший мне через плечо, притушил папироску и забормотал:

— А я що, я ничого, ты знык, думав, шукаты треба…

— Зачем панику раньше времени развел? Да хрен с ней, с паникой, почему вторую телеграмму не дал, что я нашелся?

— Та мы мало не пиднялы весь батальон! — Савва даже погрозил Лютому кулаком. — Вот баламут!

— Забув на радощах…

— Как портсигаром хвалиться, так ты первый, а как людей предупредить, так забыл?

— Каким портсигаром? — ожил Голик.

Он продремал всю обратную дорогу — Голик и еще три хлопца блукали в буране до последнего, добрались в Покровское перед самым отправлением, потому и вымотались больше всех. Да еще почти бессонная ночь до того, ушедшая впустую — тщательный осмотр вещей расстрелянного офицера ничего не дал.

— Та Щусь подарував, — Сидор с гордостью вытащил портсигар. — З того офицерика зняв.

Леву Голика будто иглой в зад кольнули: он взлетел со стула, подскочил к Лютому и выхватил у того их рук портсигар:

— Ну-ка, дай сюда…

Дальше мы с изумлением смотрели, как Голик вытряхнул содержимое, общупал каждую гильзу, а потом принялся их потрошить, аккуратно вытряхивая табак на подстеленную бумажку. Сидора при виде этого перекосило:

— Таки гарни цыгаркы булы…

Лева снял папиросную бумагу, раскрутил гильзы и с разочарованием откинулся на спинку стула:

— Ничего… Значит, ошибся…

Но тут его взгляд упал на папироску, которую Лютый так и держал в руке с самого начала разговора:

— Давай сюда! Да не жмись, не жмись!

Сидор, изнывая от жалости, отдал окурок и вышел, чтобы не смотреть на экзекуцию.

Голик повторил все манипуляции, раскрутил бумажный цилиндрик и торжествующе возгласил:

— Ага!

Заурчав, как пес, получивший мясную кость, он расправил перед нами клочок папиросной бумаги, сплошь исписанный таким мелким почерком, что пришлось послылать в гимназию одолжить лупу.

Полчаса он сопел, разглядывал сквозь увеличительное стекло норовившую свернуться обратно бумажку и переписывал с нее на чистый лист.

— Так, число-дата, г-у А. Это что за господин у нас такой?

— Может, не господин, а генерал? — нечто забрезжило в голове, но я никак не мог ухватить и вспомнить. — Генерал Алексеев, например. Офицер ведь на Дон пробирался, так?

— Похоже, похоже… «Напр.3.чл, слд.8 чр А-ск». Направляю трех человек, следом или следующие восемь через Александровск?

— Если это сообщение от вербовщика в Алексеевскую организацию, то очень возможно.

— Не исключено… УчСобр распущ, Рд полн незав. Киеве волнен, блш. Числ дбр рст отпр-ку слд сообщ доп. Так, это у нас «Учредительное собрание распущено, Рада объявила полную независимость». Спасибо, мы и так знали, — продолжал дешифровку Голик. — «Волнен» наверное «в Киеве волнения из-за большевиков» или в этом духе. Число добровольцев растет, про отправку следующих сообщу дополнительно. Да, если это вербовщик, все сходится.

— Подпись есть?

— «Веди».

Искорка в мозгу разгорелась поярче, но все равно не поддалась. Разговор свернул на роспуск большевиками Учредилки и пулеметную очередь декретов Совнаркома. Если отделение церкви от государства и школы все приветствовали единогласно, то декрет об организации