Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

— Подключайтесь, Николай Михайлович. Чем больше глаз на крае — тем лучше.

Мы с Чичаговым в эту поездку проработали неделю — над Владивостокской крепостью, над флотом, над донесениями из Японии. Позднеев из Восточного института мне принёс — толстую папку обзоров провинциальных японских газет за последние полгода, с переводом и с комментариями. Я её взял с собой в Хабаровск. По японцам — у меня после этого появилось гораздо более ясное понимание положения.

И — в обратной дороге, в вагоне поезда между Владивостоком и Хабаровском — я открыл тетрадь и записал:

'Январь девяносто первого. Воронин — мой человек по переселенцам. Спасское — выживет, Раздольное — может погибнуть. Чичагов — прочно мой. Японские газеты говорят — будет война, через три-четыре года.

Я в этой империи — не один. Со мной — Селиванов, Чичагов, Зарубин, Линевич, Грибский, Бачурин, Кречетов, Воронин, Чубарь. Со мной — Будберг, Северцов, Соломин, Артемий. Со мной — государь.

Со мной — Татьяна Ивановна.

Я в этой империи — буду работать.

Дальше будет — Безобразов'.

Закрыл тетрадь. Положил в портфель.

Поезд шёл — медленно, через зимние сопки. За окном — снег и лес. Я смотрел в окно и думал — о паренке в Михайло-Семёновской, о старике в Чжаогоу, о девочке в полосатой рубашке за проволокой лагеря на Зее. О Клочкове в Спасском с его молоком. О пятидесяти восьми семьях в Раздольном, которые могут не выжить без помощи.

Это было — моя страна. Уже — моя.

Я смотрел в окно и думал.

Дальше — Безобразов. Дальше — Петербург. Дальше — четвёртый год. Дальше — пятый. Дальше — третье десятилетие, в которое мы — вступим.

По уставу.

Письмо от Абазы пришло в апреле.

Это было — большое письмо, на восьми страницах, тёплого, дружеского, почти семейного тона, написанное от руки самим Абазой — без писаря, без переписчика. Я его получил пятнадцатого апреля, в обыкновенной утренней почте, и сразу узнал по почерку — крупному, размашистому, с длинными петлями у заглавных букв. Этот почерк я в моей нынешней жизни видел впервые, но общая голова мне его выдала с одного взгляда: контр-адмирал Алексей Михайлович Абаза, статс-секретарь, бывший флигель-адъютант, член комитета по делам Дальнего Востока — человек безобразовского круга, доверенное лицо самого Безобразова в придворных кругах, и, пожалуй, наиболее активный из всех его компаньонов.

Я начал читать.

«Многоуважаемый Николай Иванович, дорогой друг…»

Это было — первое лукавство. Никакими «дорогими друзьями» мы с Абазой не были и быть не могли. Я с ним лично виделся, по моей общей памяти, два раза в жизни — оба раза в Петербурге, на больших обедах в общих компаниях, и оба раза мы обменялись не более чем тремя фразами. У Гродекова с Абазой не было — никаких особенных отношений. Письмо начиналось как письмо к близкому, но между нами никакой близости не было.

Я насторожился — и стал читать дальше.

«Мы все здесь, в Петербурге, с большим вниманием следим за Вашими действиями в Приамурье и не можем не выразить Вам нашего самого искреннего восхищения. То, что Вы предприняли в течение последних двенадцати месяцев — Ваша подготовка края к Китайской кампании, Ваше участие в маньчжурском походе, Ваш отказ от аннексии правобережья — всё это, по нашему общему здесь мнению, есть проявление государственной мудрости высочайшего разбора, какого нам в столице, к нашему стыду, не хватает».

Это было — второе лукавство. Никаких «общих восторгов» по моему отказу от аннексии в Петербурге не было. Я через Куропаткина знал, что моё письмо в августе вызвало в Министерстве иностранных дел недовольство, в Министерстве внутренних дел — раздражение, и только Витте с государем — поддержали. Безобразовский круг — был среди недовольных. Они на меня — были злы. Это я знал.

Значит, Абаза мне сейчас писал — не то, что думал, а то, что считал нужным мне сказать, чтобы расположить.

«В связи с сим, дорогой Николай Иванович, мы все здесь — позвольте мне говорить за нас всех — пришли к единой мысли. У нас в России, на пороге нового столетия, складывается совершенно особенная обстановка на Дальнем Востоке, требующая совершенно особенных людей и совершенно особенных решений. Мы — небольшая, но влиятельная группа, объединяющая лучшие умы и сердца, любящие Россию, — намерены в ближайшие годы взять на себя формирование общей дальневосточной политики Империи. Мы видим, что у Государя Императора есть личное доверие к Вашей персоне. Мы видим, что Ваш вес в правительстве с каждой неделей растёт. И мы — позвольте мне быть откровенным — хотели бы пригласить Вас в наш круг как полноправного и, не скрою, ведущего его участника».

Я отложил письмо. Подумал.

Вот, голубчик. Вот оно. Прямое приглашение.

'Сергей Юльевич Витте, наш высокочтимый министр финансов, с его линией мирных уступок и торгового приспособления, не понимает того, что мы видим ясно: Россия — на пороге великих исторических действий на Дальнем Востоке, и эти действия требуют — не уступок, не приспособления, не ходатайств перед Японией и Китаем, — а смелого шага вперёд, опирающегося на нашу военную мощь, наш моральный авторитет и нашу историческую роль в Азии. Мы — нынче — формируем то предприятие, через которое будем эту смелую линию проводить. Это — лесопромышленное товарищество в Северной Корее, в бассейне реки Ялу, при котором — подчёркиваю это особенно — будут учреждены охранные части. Эти охранные части — формально частные, фактически — несомненно военные — и явятся той ниткой, по которой Россия — без единой объявленной войны, без единого нарушения существующих договоров — закрепит за собой Корею, как до того закрепила за собой Маньчжурию через КВЖД.

Мы хотели бы — с Вашей помощью — провести через Военный совет вопрос о начале набора этих охранных частей с территории Вашего округа, под Вашим патронатом. Мы понимаем, что от Вас потребуются — особенные усилия и, не скрою, известные политические риски. Но мы — позвольте мне говорить совершенно откровенно — готовы, со своей стороны, обеспечить Вам в Петербурге такое положение, какого Вы и не ожидаете. У нас — связи в самых высоких кабинетах, включая, разумеется, кабинет Самого. Если Вы примете наше предложение — мы готовы провести через Государя Императора решение о Вашем переводе в Петербург с назначением, какое Вы