Владимир Ралдугин - Викториум

— Никаких «но»! — снова вспылил Зиновьев. — Никаких «но»! Я вас просто не никуда не отпущу!

— Иван Алексеевич, — вдруг усмехнулся я, — со мной так батюшка разговаривал, когда узнал о том, что я не в армию отправляюсь служить — не в пехоту, не в кавалерию, не в артиллерию. А принял предложение поступить в Отдельный корпус жандармов. Тоже ругался и кричал, что не пустит меня никуда.

Зиновьев поглядел на меня сначала, как на сумасшедшего. Наверное, после страшной схватки на конском рынке я был немного похож на безумца. А потом и сам рассмеялся.

— А знаете, Никита, — сказал посол, подписывая мой рапорт, — вы умеете убеждать намного лучше покойного князя. Надеюсь, вы останетесь на панихиду по князю Амилахвари.

— Безусловно, — кивнул я.

Пускай время и не терпело, как мне казалось. Но не отдать последние почести человеку, которого уже тогда считал своим учителем, я не мог.

Однако и про сборы никто не забывал. Полковник Медокур выделили мне десяток казаков под командованием усатого вахмистра Дядько, по прозвищу, естественно, Дядька. Они готовили все для нашего отъезда. Грузили на верблюдов тюки с едой, фуражом и патронами. Кормили лошадей. Дядька лично проверял амуницию у каждого казака, выбранного для похода к Месджеде-Солейман. Я пообещал ему, что устрою инспекцию всем лично сразу после похорон князя Амилахвари.

Князя же хоронили по всем воинским правилам. Взвод казаков в парадных синих мундирах маршировал следом за гробом. Сам же гроб несли четыре самых дюжих казака из подчиненных Медокура. Они медленно шагали с тяжкой во всех смыслах ношей на плечах. Рядом с ними шли я, посол Зиновьев и еще несколько чинов из посольства. Губернского секретаря Штейнемана среди них не было. Это я отметил как-то автоматически.

Открытый гроб с телом князя казаки поставили на краю могилы. Было на территории, выделенной нам падишахом, и небольшое кладбище. На нем уже покоились убитые из предыдущего посольства. Из-за этого батюшка, входящий в штат уже нашего посольства, нарек его кладбищем невинно убиенных.

Рядом с гробом князя поставили еще один. В нем покоились останки растерзанного урядника Бурмашова. Он так и лежал там в холщовом мешке, куда собрал разрозненные части тела я. Собственно, потому гроб его сразу заколотили.

Батюшка встал над парой гробов. Взмахнул кадилом. Начал нараспев читать заупокойную. Я пропускал его слова мимо ушей. Взгляд мой был прикован к бледному, умиротворенному лицу князя Амилахвари. Морщины на нем разгладились — и теперь он казался мне едва ли не ровесником. А то и человеком моложе меня, если бы не усы. На груди его красовались ордена, включая недавно полученный из рук великого визиря — Меджидие. Денщик надел на князя новенький парадный мундир. Рядом с телом лежала кривая кавказская шашка, в руках с которой он умер. Я видел ее иссеченный клинок, залитый кровью. Ее никто не стал чистить — положили прямо так.

Но вот батюшка завершил свой тяжелый речитатив. Опустилось чадящее дымом кадило. Он кивнул казакам. Те накрыли гроб князя крышкой. Одновременно с тем, в котором лежал урядник Бурмашов, подняли на прочных веревках. Начали аккуратно опускать в свежевырытые могилы.

Казаки из взвода, сопровождавшего гробы, по команде вскинули к плечу винтовки. Я шагнул к ним. Встал рядом с командующим полковником Медокуром. Тот не возражал. Вместе достали мы массивные уставные смит-вессоны. Подняли стволами вверх.

— Огонь! — рявкнул Медокур.

Выстрелы рванули прочное полотно воцарившейся тишины.

— Огонь! — И еще один залп.

— Огонь! — Третий залп.

Казаки отпустили веревки. Взялись за лопаты. Принялись закидывать могилы свежей землей. Когда работа была окончена, на холмиках установили кресты. Батюшка снова прошелся мимо могил, что-то гудя, будто шмель, и помахивая чадящим кадилом.

Но вот печальная процедура была окончена. Мы потянулись обратно к зданию посольства, стараясь не оглядываться на свежие могилы.

А утром следующего дня мой отряд покинул Стамбул.

Длинный караван наш, в который выходили лошади и верблюды, покинул Стамбул ранним утром. Когда майское солнце еще не прокалило воздух и землю под ногами наших коней верблюдов. Мы миновали базар — снова шумный, как будто и не было ни так давно резни младотурок и драки на конском рынке. Нас провожали взглядами, но никто не замолкал уже, видя нас. Мы выехали из столицы султаната через выгнутые аркой ворота.

Не прошло и пары часов, как воцарилась обыкновенная в Левантийском султанате жара. Я снял фуражку, надел заготовленный заранее картуз.

— Вашбродь, — обратился ко мне вахмистр Дядько, — вы спервоначала-то тряпицу какую в воде смочите — вон и колодезь есть — а после под картуз намотайте. А можно и по-простому, картуз в ведро окунуть. Дозвольте остановиться для этой цели?

— Конечно, — кивнул я, придерживая коня у забранного решеткой колодца.

Решетка эта оказалась еще и прикована цепью с увесистым замком.

— Дозволите сбить? — спросил у меня Дядько.

— Нельзя, — покачал головой я. — Тут не дома — вода тоже кому-то принадлежит. Собьем замок, а нам тут же пулю в спину пошлют. И будут правы. Местный закон будет на их стороне.

А к нам уже бежал человек в грязной одежде и полуразмотавшемся тюрбане. Он кричал что-то, отчаянно жестикулируя.

— Что он от нас хочет? — спросил я у казака Дежнева, который был в нашем отряде за толмача. Еще во время Турецкой войны он неплохо выучился бегло говорить сразу на нескольких языках султаната. Говорили, что из-за страсти к женскому полу.

— Да тут и так понять можно, — усмехнулся вместо Дежнева Дядько, — что эта борода от нас хочет. Денег за воду.

— Сколько?

Бородач в полуразмотанном тюрбане и распахнувшемся халате на голое тело принялся еще более активно жестикулировать. Начал демонстративно показываться нам пальцы.

— По пять лир за глоток, — перевел наконец его речь Дежнев. — И только золотом.

— Будет ему пять лир, — усмехнулся я. — Пусть открывает колодец. — Я вынул из кошелька золотую лиру. Показал ее бородачу.

Тот потянул к монете руки. Но я быстро сжал пальцы в кулак.

— Сначала открой замок, — раздельно произнес я. Дежнев перевел.

Бородач поправил халат. С важностью вытянул из какой-то дыры, которую, наверное, считал карманом, увесистый медный ключ. Подошел к колодцу и принялся возиться с замком. Когда тот упал в пыль, освобождая решетку, я подвел своего коня поближе. Кинул бородачу лиру.