Андрей Годар - Под тенью Феникса
На вопрос о том, как здесь решают проблему с кочующими налётчиками, он ответил, что раньше их соседи гоняли, но теперь, ничего не поделаешь, придётся самим заниматься. Я даже не стал уточнять, каким образом они взяли поселок, охраняемый опытным отрядом. Понятное дело, что какой-нибудь подлостью.
В общем, стали мы собираться назад: ни на какие подарки в знак будущего сотрудничества не намекаем, а Лютый и не предлагает, только талдычит, как хорошо, что мы познакомились, какие большие дела нас ждут, как ему хочется посетить наш Лагерь, только ехать не на чем, но если мы подвезём… В общем, кое-как любезно отвечая, залезаем в автобус, отъезжаем, спины обжигают настороженные взгляды селян с ружьями.
Отъехали совсем недалеко, может с километр… И я приказал остановиться. Просто зубами скрипеть хотелось от всего, что я сегодня увидел и услышал. Смотрю на пацанов – они тоже сами не свои, таращатся на меня вопросительно, а я и что им сказать не знаю толком. По совести вроде понятно, что в такой ситуации нужно делать, по уму – не очень. По инструкциям так и вовсе непонятно… То ли селяне, то ли налётчики – хрен просечёшь.
В общем, я, как командир, принял решение разворачивать автобус и готовиться к бою. Нельзя, чтобы такая погань на нашей земле творилась. И по инструкции такой поступок более правилен – если нужно, на трибунале сам себя защищать буду, я…»
– Какое решение было принято? Что вы сделали? – прозвучал бесстрастный голос за кадром.
– Я приказал атаковать посёлок… Используя элемент неожиданности, что покрывало незнание местности и отсутствие чёткого плана операции, – Ерш говорил почти так же спокойно, как и вопрошающий.
– Как отряд воспринял ваш приказ?
– Отряд беспрекословно выполнил этот приказ. Я уверен, что бойцы сделали это с радостью и облегчением. Да, абсолютно уверен.
– Каковы результаты операции?
– Результаты операции превосходны. Вооружённые силы противника полностью уничтожены. Командование в лице старшака уничтожено лично мной. Потерь среди небоеспособного населения нет. Всё найденное оружие конфисковано.
– К боеспособному населению вы отнесли…
– Тех, кто нас атаковал. И прочих, кто мог управляться с оружием.
Ерш выражался подчёркнуто формально, что, в общем-то, было необычно. Таким образом, он отстранялся от общечеловеческой оценки всего произошедшего. Кажется, он нашёл полное утешение и оправдание в том, что считал свой приказ абсолютно верным с точки зрения Инструкции. И пришёл он к этому выводу совсем недавно.
– И какой ты видишь жизнь посёлка после уничтожения всех мужчин?
– Я не знаю. Откровенно говоря, думать об этом – не моя задача. Я воин, и я сделал то, что должен был сделать в этой ситуации. Я ни в чём не сомневаюсь и ни о чём не сожалею. Как я уже сказал, готов отвечать за это лично.
Я смотрел в его спокойное честное лицо, и не видел на нём никакого воодушевления, никаких эмоций. Этот человек не наслаждался тем, что расстрелял всех мужчин посёлка, что обрёк их отцов, жён и детей на крайне туманное будущее. Он сделал то, что считал нужным, несмотря на сомнения и, может быть, угрызения совести. Им можно было залюбоваться – само воплощение исполнительности, решительности и уверенности. Томми выключил камеру и зачерпнул полную горсть семечек:
– Ну? И что ты думаешь по этому поводу?
– Думаю, что Ерш поступил правильно. Действительно, эти люди, являлись налётчиками и нашим противником. Врагами всего нашего дела. Вот только…
– Ага, «вот только». Не так просто оказалось. Незадачка вышла с людьми.
– Лес рубят – щепки летят, Томми, – говорю я, и задней мыслью осуждаю безграничный цинизм этих слов. Но есть стойкое ощущение того, что один из нас сейчас, в этой комнате, должен говорить подобные вещи.
– Даже если закрыть глаза на то, что среди расстрелянных легко могли оказаться и вполне миролюбивые люди. Да наверняка, они там и были. Но есть ещё остальные, которые теперь… вообще непонятно что с ними будет. Мы для них – палачи. Даже если мы возьмём под свою опеку выживших, они будут спать и видеть, как бы намотать наши кишки на вилы, и кто их за это осудит?
– Женщины и старики против опытных бойцов. Это не может быть угрозой.
– Они воспитывают детей. Они общаются с другими людьми… точнее, будут иметь возможность делать это. И ты забываешь о том, что они сами – часть того, что случилось. Может быть, не убивали, но совершенно спокойно пользовались плодами истреблений. Не возмущаясь, не сомневаясь и не отвергая. Было бы большой ошибкой видеть в них страдальцев, ставших жертвами обстоятельств.
– Подожди, я не улавливаю, к чему именно ты клонишь…
– Да не клоню я ни к чему! Пока что. Просто рассуждаю вслух, а ты мне в этом помогаешь, понял.
– Понял, продолжай.
– Так вот. Как ни верти, эти люди уже являются частью той системы, системы грабежей и паразитизма, с которой мы боремся. Они видели, как легко отнимать. Они знают, как можно вероломно нападать на соседей. Они настолько привыкли к относительно лёгкой жизни грабителей, что разучились вести самодостаточное хозяйство – ты же сам слышал! Вот это очень характерная черта, прямо готовый индикатор.
– Думаешь, те, кто начали грабить, уже не могут вернуться к нормальной жизни?
– Ну, чисто теоретически могут, я думаю. Однако никогда этого не делают. Вспомни сам: ты когда-нибудь видел шакалов, которые остепенились, возделали поле, построили конюшню с курятником, наклепали детей и тихонько себе живут? Если человек один раз попробовал взять чужое, и у него это получилось… честно работать он не пойдёт никогда. А зачем, спрашивается? Теперь для него просто: кто сильнее тот и прав. Помнишь того субчика, которого мы допрашивали в декабре? Рассказывал нам, что те, кто не могут защититься – «терпилы», и в том, чтобы гнуть их, ничего плохого нет. Сами себе таблетки от совести прописали, паскуды!
Разгорячившись, Томми вскочил со стула и начал ходить вперёд-назад по комнате. Обычно педантичный и аккуратный, он не заметил приставшие к штанам скорлупки семечек, которые теперь при каждом его шаге осыпались на пол. Я пока решил ограничить своё участие в обсуждении простыми вопросами, которые просто направляли бы его мысль:
– То есть ты считаешь, что такие люди для нас и для общества потеряны?
– Преимущественно, да. Посуди сам – они уже отошли от законов жизни в обществе. Они уже почувствовали себя силой, которая может ломать, которая может не уважать и идти вопреки. Сам способ мышления изменился, деградировал. Это ведь не дети, которые накапливают опыт и меняются по внешним обстоятельствам. Это взрослые люди, которые совершили свой выбор сознательно… или не вполне сознательно, что уже не важно. Они никогда не смогут стать прежними.