Игорь Поль - Личный номер 777
И еще была Вероника — красавица-сержант и подруга Твида. Брук часто видел ее во время занятий. Но о ней он даже не осмеливался мечтать, ибо всякий раз, когда он задумывался о Веронике, на память ему приходило предостережение капрала Краснова, и, кроме того, ему была противна сама мысль о том, чтобы интересоваться женщиной, которая уже принадлежит другому. Тем не менее Брук часто ловил себя на том, что подолгу смотрит вслед девушке. В особенности по утрам, когда Вероника, осыпаемая дождем голодных взглядов, грациозно и неспешно, словно молодая львица на охоте, трусила по дорожке вдоль проволочных заграждений.
Ходить в строю он так и не научился. Было что-то отталкивающее в том, как несколько десятков человек пытаются двигаться синхронно, точно коллективные насекомые. Он постоянно сбивался с шага и запаздывал с поворотами. Когда это случалось, в наказание за сломанный строй старший сержант устраивал всему отделению марш-бросок вокруг периметра.
Однажды ночью, после очередного марш-броска, отделение вознамерилось устроить Бруку «темную», но злоумышленники были застигнуты на месте преступления сержантом Саниным, так что дело ограничилось разбитой бровью и долгими приседаниями под дождем под лекцию о том, что «нужно держаться вместе, а не быть тупыми пауками в банке». Брук приседал вместе со всеми, сплевывая кровь и составляя в уме планы коварной мести. Гора, как наиболее вероятного зачинщика, он решил изничтожить первым. «Сначала ты уступаешь маленькой слабости, — говорил его дед. — Потом слабости побольше. И так, маленькими шажками, трусость заберется к тебе под кожу, как змеиная личинка».
На следующую же ночь, выйдя из «скворечника», Гор получил по зубам шестом для размешивания удобрений и целых три дня, пока с его губ не сняли швы, выражал свое отношение к коварным фермерам, поработившим мир, лишь гневными взглядами и выразительными жестами. Имя нападавшего осталось неизвестным.
На протяжении этой недели старший сержант Вирон не оставлял попыток избить Брука под видом проверки навыков рукопашного боя, и каждый раз после таких «занятий», несмотря на дьявольскую изворотливость Брука, медик заливал клеем его ссадины или накладывал швы на рассеченный лоб. После, пока не высыхал заживляющий гель, швы жутко чесались. Потом на месте ранений оставались лишь тонкие белые полоски. Брука утешало лишь то, что во время этих «занятий» Вирону доставалось ничуть не меньше. Однажды он едва не сломал сержанту коленную чашечку, в другой раз пересилил себя и своротил Вирону его толстый нос. Кровь хлестала из сержанта, как из зарезанной свиньи. До Брука дошел слух, будто другие сержанты посмеиваются над Вироном — дескать, не может прижать к ногтю какого-то новичка, и эти насмешки доводили взводного до бешенства.
Короче говоря, прошедшая неделя оказалась чрезвычайно насыщенной.
Между тем не меньше сотни новобранцев уже получили направления в свои части и покинули лагерь в пузатых транспортных коптерах, а на их место прибыли свежие рекруты — потные, бледнокожие, одуревшие от жары и гнетущей неизвестности. Как и заведено у новичков, они сразу же стали задавать набившие оскомину вопросы о том, часто ли здесь стреляют, можно ли отличить дикаря от человека, сколько стоит доза «дури», где можно познакомиться с местными девчонками и как быстро их начнут выпускать в город.
Колонны с новичками прибывали каждый день, и скоро новобранцы седьмого взвода уже чувствовали себя чуть ли не «стариками».
— Сколько у тебя эс-пэ? — поймав в столовой какого-нибудь салажонка, спрашивал Пан.
— Чего? — удивлялся новичок.
— Не знаешь, что такое эс-пэ? Чему вас только учат! «Стаж на планете», олух! Давно прилетел?
— Вчера утром.
— Да уж… Не повезло тебе, парень!
— С чего это?
— С того, что тебе проще удавиться, чем дотянуть. Зато я, представь: всего через десять с половиной месяцев выглянешь поутру, а меня уже нет. — Он усмехался и тыкал пальцем в небо. — Я уже там, а тебе еще париться и париться.
Потом он со снисходительной улыбкой демонстрировал новичку свой едва начатый дембельский календарик, и заинтригованный солдатик немедленно заводил себе такой же, только еще более пустой.
Брук в этих забавах участия не принимал. Его не покидало какое-то странное ощущение. День ото дня оно становилось все сильнее. Потом он догадался, какое. Он чувствовал себя актером. Участником спектакля с неизвестным сюжетом, да к тому же не выучившим роль. Он больше не знал, что будет завтра, не знал, кто он, не знал, что ему делать и зачем он здесь оказался. Все вокруг казалось ему игрой вселенских масштабов, и он был единственный среди участников, кто не знал ее правил. Он был подобен неандертальцу, волею судьбы оказавшемуся на межгалактическом корабле. Повсюду, куда ни глянь, своды пещеры из гладкого камня — такого твердого, что об него разлетаются самые крепкие каменные топоры. Еды нет. Воды нет. Солнца нет. Ничего нет.
Короче, полный привет.
Он все еще хотел стать хорошим солдатом. Хотел по-настоящему. Больше, чем кто-либо еще. Однако выходило с трудом — как отыскать в темной комнате черную кошку, которой там нет. Кроссы под убийственным солнцем и занятия по физподготовке, рассчитанные на мягкотелых горожан, давались ему без особого труда. Но все остальное приходилось усваивать по самой трудной из придуманной человечеством методик — методом проб и ошибок. Он чувствовал себя, как теленок, заплутавший среди проволочных заграждений, считал дни и со страхом ждал, когда Твиду надоест перебирать программы обучения. Сколько ему еще осталось из отведенного на адаптацию времени? И что будет потом? Каково это — стать другим? Это как смерть, или, наоборот, он станет счастливым идиотом? Будет ли он помнить Марину? Захочет ли вернуться домой?
Нет уж, решил он. Уж лучше сдохнуть, чем стать горожанином.
А в конце недели лагерь облетела радостная весть: к ним едут артисты.
Женщины. Красивые. Много.
И всех, даже офицеров, регулярно спускавших пар в городе, охватила лихорадка ожидания.
* * *День концерта выдался влажным, серым и душным. То и дело из низких туч начинал моросить дождик — такой мелкий, что больше напоминал густой туман. Тем не менее настроение у всех было приподнятым. В ожидании обещанного праздника все солдаты в лагере кинулись приводить себя в порядок. Они сбривали со щек едва заметный пушок, чистили ботинки, толкались под горячим душем и изводили целые тонны моющих растворов, ибо после концерта им были обещаны танцы, и всякий, кто не был идиотом, понимал, что в действительности означала эта двусмысленная формулировка.