Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

Из-за спины ему передали бумажку, и он зачитал:

— Во, резолюция! «Севастополь не остановится ни перед какими средствами для того, чтобы довести дело революции до победного конца».

Далее выяснилось, что для закупок продовольствия и выплаты жалования Крымский ревком постановил наложить на буржуазию контрибуцию в десять миллионов рублей. Кое у кого в глазах при озвученной сумме загорелись жадные огоньки — при всеобщем бардаке и нулевом учете немалая часть изъятого могла попасть в карманы изымателей. А уж как можно поживиться при взятии заложников, до чего ревком тоже додумался, и представить страшно.

У нас-то без малого классовый мир — гуляй-польские буржуи во главе с Кернером конвенцию блюдут, рабочим платят, мы со своей стороны контролируем и обеспечиваем порядок. Вот нахрена это ломать надо? Только потому, что некие ультрареволюционеры никак иначе не умеют? Нафиг-нафиг, сорваться в разгул и повальный грабеж можно за полсекунды, а что потом? Буржуями ведь не ограничатся, начнется «расширительное толкование» — директора гимназий, аптекари, врачи, лавочники и привет, лечиться не у кого, учиться негде, зато врагов полна коробочка, при случае сдадут с чистой совестью.

— Браток Лешка Мокроусов вообще сказал, что надо всю буржуазию кончать, не разбирая средств! — выперся на помощь котообразному мореман с квадратными плечами. — Даешь вахрамееву ночь!

Гул нарастал, братва заводилась от ненависти:

— Попили нашей крови! Хватит дураками ходить! Смерть буржуям!

Из двери Совета по одному вышли, становясь у меня за спиной, Савва, Лютый и… Татьяна.

— Ты куда? — прошептал я, скривив рот. — Иди обратно, мало ли что!

— Не уйду, у меня пистолет!

Эмансипация на марше, твою мать…

— Зараз Таранивськый з еврейською ротою пидийде, — тихонько буркнул Савва.

А раззадорившийся сверх всякой меры котообразный вдруг жахнул бескозырку оземь и попер на меня грудью:

— Арестовать и расстрелять всех скрытых агентов контрреволюции!

— Тыхо, тыхо, — прикрыли меня Савва и Сидор.

А мне при виде матроса почему-то пришел на ум его однофамилец кот Матроскин и решение сложилось само: я приставил ладонь козырьком ко лбу и принялся напряженно оглядывать улицу за улицей.

Морячки от такого понемногу затихли, только квадратный выкрикнул:

— Что высматриваешь, Нестор?

— Да вот что-то я кораблей никаких не вижу. И даже моря нет.

— Га-га-га! Скажешь тоже! Тут не Севастополь! Какое тебе, трахоме, море! — заржали и заголосили в толпе.

— Вот и я о том же, товарищи. Тут нихрена не Севастополь!

— И шо?

— А то, что буржуи здесь наши, и никому чужим резать их не позволим. У нас, товарищи, если вы еще не знаете, твердый революционный порядок, — зыркнул я на Евгена Полонского, который скромненько торчал в сторонке и отмалчивался.

Эсерик, мать его.

— Тем более в ближайшие дни состоится съезд Советов, вы можете направить туда делегатов. Если съезд проголосует за вашу резолюцию — так тому и быть.

— А если нет? — дернулся котообразный.

— На нет и суда нет, у нас власть Советов, как они решат, так и будет.

Со стороны Пологской улицы на площадь выходили бойцы еврейской роты, а с противоположной — подтянулся Паня Белочуб с артиллеристами. Морячки пошумели еще немного и угомонились.

— Товарищ Полонский, постройте отряд и разведите на занятия!

Евген дернулся, но откозырял и принялся командовать.

Еще больше, чем морячок, на довольного кота походил круглолицый Гашек, притащивший пачку плакатов к съезду:

— Всечно працуе, маем тискарню!

— Запустил?

— Ано, вчера.

— А что ж сразу не сказал?

— Хотел сконтроловать, чтоб наверняк.

— Добре, готовьтесь печатать листовки.

Текст я поручил Татьяне — объяснить, почему мы решили объявить район независимой республикой, а сам, по итогам попыток мешочников забраться в наш вагон, собрал не то Совет, не то штаб и сделал большой втык:

— Рада со дня на день подпишет мирный договор с Германией и Австрией, через месяц, много два, можем ждать здесь немецкие войска. А мы себя ведем, будто впереди сто лет мира!

Еще раз перешерстили подготовку к переходу в партизанское и подпольное состояние, на Голика и Крата упала обязанность раскинуть сеть ложных ухоронок — понятно, что все добытое мы сохранить не сумеем, но хотя бы часть надо попытаться.

Постановили нарастить часы занятий, а наиболее способных из хлопцев поставить учить «новобранцев», чтобы к часу «Ч» иметь как можно больше подготовленных бойцов. А с теми, кто готов уже сейчас, товарищи Вдовиченко и Белаш выступают на Бердянск, так сказать, родных проведать. Экспедиция не предполагала сопротивления, просто коли нас просили обеспечить фланг наступления на Каледина — будем обеспечивать. Тем более Артем обещал поделиться патронами из числа вывезенных из Луганска.

Вечером, с квадратной от забот и разговоров головой, я засел разбирать написанное Таней.

— Так… война и немцы… понятно… договор с УНР… военная помощь…

Все написано верно, в паре-тройке мест я бы написал иначе, но внутри грыз меня червячок сомнения — при общей правильности текста он очевидно не годился. А отупевшие за день мозги никак не улавливали, в чем проблема.

В конце концов, я взял лист, накинул кожух и вышел в темень, на крыльцо, чиркнул зажигалкой и принялся читать вслух. То ли морозный воздух, то ли обожженый от кривого фитилька палец, то ли звуки собственного голоса взбодрили, и уже к середине текста я понял:

— Таня! Все верно, да только написано слишком мягко, как для городской интеллигенции. А у нас мужики да работяги, им надо простыми словами, доходчиво. Чтобы каждый понял, даже малограмотный, и смог бы совсем неграмотному объяснить. Понятно?

Она угукнула, заправила выбившуюся темно-русую прядь и глянула серыми глазами прямо в душу:

— А ты не думал… что, если у нас будет ребенок?

Прямо как тогда, в Екатеринославе — поленом по башке, умеют женщины огорошить с налету с повороту, да так, что сидишь и ловишь ртом воздух:

— Ты беременна???

— Нет, просто спрашиваю.

Прикрыл глаза, выдохнул…

— Дети это прекрасно, но только через три, а лучше четыре года.

— Почему?

— Мы на пороге страшных лет, тяжелейших испытаний, не уверен, что выберемся живыми. Вот потом — сколько угодно.

— Не все так плохо, Нестор… В конце концов, мои родители не откажутся принять внуков…

— Если сами останутся живы, — не стал я сглаживать углы.

В ее глазах плеснул страх, я обнял и принялся гладить по голове: