Валерий Волков - Блатные из тридевятого царства (СИ)

   Глаза Анания полезли из орбит, он увидел лежащий на соломе скелет -- нога на ногу, правая рука подпирает череп. Сглотнув слюну, надзиратель тихо произнес:

   -- Чего с ним?

   -- Как приказано, по полной программе, -- заикаясь, доложил один из стражников и без чувств свалился на пол.

   -- Ну, вы и звери... -- Ананий перекрестился и шёпотом приказал: -- Колдуна в преисподнюю.

   Кто-то из стражников посмел пререкаться:

   -- Там же...

   -- Я знаю, кто там, -- перебил надзиратель. -- Оттуда ни один колдун не выберется. Утром явится начальник и пусть сам решает чего с кем делать. Исполнять!

   Приказ есть приказ. Меня извлекли из камеры и повели. Решетку никто запирать не стал, оно и понятно, скелет -- узник спокойный, к побегам не приспособленный. А зря братцы, иные человеческие останки охранять требуется не в пример лучше, чем живых.

   Стража старалась держаться от моей персоны на расстоянии, но тюремный коридор узок и я видел в глазах конвоя страх. Никто меня не подгонял, не тыкал в спину. Страшно стражникам, вдруг осерчаю, колдовать начну, у ближних на лбу крупные капли пота. Дрожь пробивает охрану, дрожат факела в их руках, заставляя бегать по стенам ужасные тени. Нервничаю и я, не каждый день живым в "преисподнюю" попадаешь. Остается надеяться -- кореша не дадут мне долго скучать.

   Через пятьдесят шагов повернули налево, плохо освещенный туннель резко пошел вниз, чтоб не поскользнуться пришлось держаться за стену. Спуск занял минуту, мы уперлись в массивную гранитную плиту. Тупик. Ананий навалился мощным телом на торчащий из стены рычаг, и многотонная глыба со страшным скрежетом сдвинулась с места. У меня екнуло сердце, под ногами каменные заплесневелые ступени, впереди сплошной мрак, лишь далеко внизу слабый, ели заметный огонек. Плита встала на место, отрезанный от мира я на ощупь побрел к мерцающей святящейся точке.

   "Преисподняя" походила на обычную камеру не больше, чем колонный зал Кремля на деревенский клуб. Стены -- монолитный натуральный камень, я не нащупал ни одного шва и стыка. Потолок теряется в непроглядной тьме. Пожалуй, это пещера с одним наглухо запечатанным выходом. Угораздило же так вляпаться. Тщательно выверяя каждый шаг я пробирался туда, где тлел слабый огонек.

   В центре пещеры на камне горит свеча, рядом на валуне сидит человек. Пламя выхватило из мрака точеный профиль с крутыми скулами и крепким подбородком. Космы длинных нечесаных волос доходят до плеч, широкий приплюснутый нос недовольно поморщился, в узких раскосых глазах ни капли любопытства.

   Стало немного жутко, в таких условиях тронуться умом раз плюнуть. Квартировать с психом удовольствие ниже среднего, ладно, если тихий, а если нет, где я тут смирительную рубашку искать буду?

   От штанов и куртки пленника исходил удушливый запах перекисшего молока, грубо обработанная кожа щетинится скатанным бараньим мехом. Незнакомец пел и в такт словам, словно маятник, качался из стороны в сторону. Голос, слух, мелодия -- не то, чтоб не очень -- отсутствуют полностью. Единственное достоинство певца -- тихий голос, почти на уровне шёпота. Слова не разобрать, тарабарщина на гнусном трескучем языке. Я сел рядом и тоже запел:

   -- Там вдали у реки

   Засверкали штыки.

   В небе ясном

   Зоря догорала.

   Сотня юных бойцов

   Из буденовских войск

   На разведку в поля поскакала...

   Незнакомец быстро перестроился на новый мотив и вполне сносно начал подпевать:

   -- Би хун дзам,

   Сайхан зам урт зам...

   Возможно, наш дуэт и смог бы заслужить приз зрительских симпатий в номинации -- "вопли мартовского кота сорвавшегося с крыши", если бы имелись слушатели, но к счастью таких не нашлось. Едва закончили петь, мой товарищ по несчастью наклонился над свечой и на приличном русском сказал:

   -- Хорошая песня, ты кто?

   Вот теперь я видел его во всей красе. Молодой парень, лет двадцати пяти, на правой щеке рваный шрам от уха до верхней губы.

   -- Пахан, -- ответил я.

   -- Па-Хан, -- по слогам повторил парень. -- Не слышал я раньше про тебя хан Па. Меня зови хан Азам.

   Ханом мне быть еще не доводилось, но я смолчал. Азам нашарил в темноте бурдюк и протянул. Вода оказалась теплой с привкусом тухлого мяса, такое чувство -- половую тряпку в рот отжали. Дождавшись, когда я напился, Азам спросил:

   -- Ты чего здесь?

   -- Пока не знаю, утром начальник стражи придет, расскажет. А ты?

   -- Из-за любви.

   -- Это как?

   -- Долго рассказывать, хан Па.

   -- Ну, времени у нас в избытке, -- заметил я. -- Говори, не стесняйся.

   Азам грустно вздохнул, что-то прошептал на родном языке, похоже ругательное, и грустно произнес:

   -- В степи женятся рано...

Исповедь Азамхана, наследника степи, повелителя кнута и копыт.

   В степи женятся рано -- с восходом солнца, обычай такой. Готовятся всю ночь, а женятся с утра, так предки завещали. Можно подумать, если обзаводиться женой в обед или на закате гости кумыса меньше выпьют. Но главное, пока в табуне кобылицы тяжелеть не начнут, свадьбе не бывать. И это правильный обычай, если уж кони залюбились, то и человеку пора.

   В конце зимы, когда в табуне самый приплод, прибился к стойбищу чужак, человек, не жеребец. Круглый, как бурдюк с кумысом, назвал себя ханом.

   Раз хан -- садись к костру, бери кусок жирней. Нам как раз пастух был нужен овец пасти, ханов своих в избытке. Имя вот только у гостя неподходящее -- Губан, не любят овцы таких имен, проще надо.

   Утром я выбрал скакуна и подарил Губану, не положено хану пешком ходит, а пастуху и подавно. Но не рад он подарку, в зубы жеребцу не смотрит, на спину вскочить не торопится, противится, брать не хочет. Стал руками махать, слова странные шептать, стеснялся наверно. Мы его силой усадили, шаман вдарил плетью и помчался конь в степь. Губан в гриву вцепился, кто громче орет конь или хан -- не понять.

   Вернулся гость к полудню, пешком. За задницу чего-то держится, странные у них какие-то отношения с конем сложились, наверно кобылу надо было дарить.

   Со злости Губан горшки глиняные побил, меня увидел -- опомнился, говорит, что для счастья так надо. Я ему рожу разбил, чтоб тоже счастливым был.

   Отца моего -- хана ханов, еще осенью Великий Тенгри на небо забрал, я единственный сын, за всё стойбище в ответе. Забот много, все при деле: кто молодых жеребцов объезжает, кто стрелы к лукам режет, один Губан под ногами, как кобылий хвост, путается. Овец пасти не хочет, а жрать просит с утра до ночи. Я уж гнать его собрался, но талант в хане сыскался, хворь разную из людей изгонять наловчился, особенно у женщин. Да ловко так, что шаман зубами скрипит.