Весь Роберт Маккаммон в одном томе. Компиляция (СИ) - МакКаммон Роберт Рик

— Слышу.

— Ну, до завтра.

Грейтхауз остановился у выхода, снял с крюка шерстяную шапку и завернулся в плащ. Потом вышел из «Галопа», направляясь домой.

Через некоторое время Мэтью допил вино и решил, что ему пора. Он попрощался с друзьями, взял треуголку и теплый серый плащ, завернулся, потому что ночь была прохладна. Вышел из «Галопа», но направился не на север к своему жилью за домом Григсби, а на юг. Было у него одно дело.

Письмо, лежащее в кармане, он выучил наизусть.

Начиналось оно с даты и названия города: Бостон, пятнадцатое августа. А дальше следовал такой текст:

И подпись:

То письмо лежало в ларце миссис Такк среди будничных деловых документов — таких, как расчеты с агентами, доставляющими колбасы по заказу к Салли Алмонд в Нью-Йорке и в таверны «Гостиница сквайра» и «Старое ведро» в Филадельфии, а также — что интересно — в гостиницу «Под грушей» в Хоорнбеке на Филадельфийском большаке. Агенты эти, которых посетил достойный и суровый констебль из Никольсберга, оказались местными жителями, которых наняла миссис. Они были поражены, что кто-то мог убить миссис Такк и Кочана и сжечь ее усадьбу. Но да, лихие сейчас времена, и да хранит Господь Никольсберг.

И еще в ларце лежало с полдюжины белых карточек, таких же, как получил Мэтью во второй неделе сентября, только на этих не было кровавого отпечатка.

Вот уж точно дела чести.

Он пытался в этом разобраться. Самое большее, что он мог понять, — что миссис Такк получила приказ от профессора Фелла или кто там этот Сирки выполнить указанные приготовления. Это значило, вероятно, что она дала Кочану — или кому-то неизвестному? — карту и посадила его на пакетбот из Филадельфии. Потом, в зависимости от настроения профессора, проходило то или иное время, которое отводилось намеченной жертве, чтобы дрожать от страха. Только в случае Мэтью профессор велел решить вопрос к концу ноября, то есть этого самого месяца. Дабы устранить потенциальную опасность.

Мэтью не знал, это комплимент или оскорбление. И еще ему не понравилось, что они смеются над его домом.

Он прошел на юг по Брод-стрит, миновал Сити-Холл. В окнах мансарды горел свет. В небе, мерцая, переливались звезды, и Мэтью подумал в этой прохладной тишине, сидит ли сейчас Зед там, наверху, завернувшись в одеяло, вспоминая ночи, проведенные среди родных и любимых под теми же небесными знаменами.

По углам улиц горели фонари на деревянных столбах. Констебли расхаживали с зелеными лампами. Мэтью увидел одну неподалеку от Бродвея — лампа качалась туда-сюда, освещая уголки и закоулки. Он повернул направо на Стоун-стрит, вытащил из кармана ключ, взятый из дома, и отпер дверь дома номер семь.

Зажег огниво, стоящее на столе возле двери, и его пламенем коснулся фитилей трех свеч в подсвечнике на том же столе. Запер дверь, взял канделябр и поднялся по крутой лестнице.

Добравшись доверху, услышал, как что-то стукнуло по дереву. Призраки с ним здоровались — по-своему.

Миновав внешнюю комнату с ее ячейками по грудь и окнами на Большие Доки, Мэтью вошел в другую дверь, за которой стояли столы его и Грейтхауза. Дверь он оставил открытой, зажег четыре свечи из восьми, закрепленных в кованой люстре над головой. Окна, не заслоненные ставнями, открывали вид на Нью-Йорк к северо-западу. В комнате стояли три деревянных каталожных шкафа и был небольшой камин из грубых серых и коричневых камней — ему еще предстояло поработать, когда начнутся настоящие холода. Приятно вернуться домой.

Тройной канделябр Мэтью поставил на свой стол. Радуясь возвращению, он посмотрел в окно на приятный вид — огоньки ламп, рассеянные по городу. Потом снял шляпу и плащ, повесил на крюк, расположился за столом, вытащил из кармана письмо Сирки к Такк и разгладил. Открыл верхний ящик стола, вытащил лупу — подарок Кэтрин Герральд — и стал тщательно изучать почерк.

Мужская рука, решил он. Беглая, да, но почти без завитков, если не считать росчерка под подписью. И что за имя такое — Сирки? И что значит «вернется на остров в середине сентября»? Видно было, где перо приостанавливалось — там чернила лежали гуще. Лист сложен вчетверо, под размер конверта. Бумага светло-коричневая, не такая толстая, как пергамент. Мэтью держал ее под светом свечи, и тут заметил что-то, заставившее его перевернуть лист и посмотреть снова.

Из ящика стола он вытащил карандаш и заштриховал свинцом нечто вроде слабого отпечатка на обороте письма.

И увидел стилизованное изображение осьминога, протянувшего щупальца во всю ширь, будто желая захватить мир.

Это был оттиск сургучной печати, которой был запечатан конверт.

Послышался тихий звук, почти вздох.

Что-то зацепило шею слева.

Чуть ужалило, и только.

Мэтью приложил туда руку — в коже торчал какой-то мелкий предмет. Вытащил, посмотрел — это оказался деревянный дротик длиной дюйма три с чем-то густым и желтоватым на конце, а на другом конце — кусок выдолбленной пробки.

В углу за каталожными ящиками, где было темнее всего, шевельнулся призрак.

Он вышел и оказался фигурой в темном плаще и треуголке, с шелковистыми волосами цвета пыли. Возраст его трудно было определить. Узкокостный, бледный, странно-хрупкий с виду. Длинный тонкий шрам уходил от правой брови вверх в волосы, и глаз на этой стороне тускло блестел перламутровым шариком. Деревянную трубку призрак положил на ящик. Рука в черной перчатке нырнула под плащ — очень медленным и жутковато рассчитанным движением — и появилась снова с длинной и острой вязальной спицей, блестевшей при свечах синевой.

Мэтью встал, бросил дротик на пол. Горло холодело, шея онемела на месте ранения.

— Стой где стоишь, — сказал он, чувствуя, что язык выходит из повиновения.

Рипли, молодой убийца-стажер, приближался, как в кошмаре. Очевидно, он был обучен использовать духовую трубку и дротик с ядом лягушки. Мэтью с ужасом вспомнил, как миссис Такк говорила Слотеру: «Напряжение мышц и пережатие горла. Через несколько секунд жертва не может двинуться».

Если у него есть только секунды, он не потратит зря ни одной.

Немеющими пальцами Мэтью схватил канделябр и запустил его с размаху — не в Рипли, а в оконное стекло. Звон и грохот отдались по всей Стоун-стрит, где-то залаяла собака. Мэтью понимал, что его единственный шанс — позвать на помощь ближайшего констебля. Если шума никто не услышит, он умрет. Что может произойти в любом случае.

Он попятился. Ноги холодели и дрожали, все страшно замедлилось, и он знал, что сердце в груди, которое должно бы колотиться как бешеное — тоже замедляет бег. Когда он делал вдох, легкие трещали. Ощущение — будто их наполняют ледяной водой. И даже работа мысли замедлилась: Рипли мог идти за ним от «Галопа»… забежать вперед и вскрыть замок… снова запереть дверь… дождаться его в темноте… его метод — спицу через глаз… в мозг… для разрешения вопросов че…

Мэтью взял стул Грейтхауза, выставил перед собой, пятясь к стене.

В мигающем пламени свечей на столе Грейтхауза было видно, как скользит к нему Рипли шаг за шагом.

— Эй! — раздался голос с улицы. — Эй, там, наверху!

Мэтью открыл было рот позвать на помощь, но голос пропал. Пришла мысль бросить стул в Рипли и попробовать сбежать вниз, но не успел он это подумать, как руки свело судорогой, стул выпал, ноги подкосились, он рухнул на колени.