Помещик - Юрий Александрович Уленгов

Я нахмурился. Как по мне, так небывалое явление, наоборот, заслуживало самого внимательного расследования, а здесь — настолько легкомысленное отношение. Даже не верилось…

— И что ты предлагаешь? — Сабуров прищурился, уже, кажется, предчувствуя ответ.

— А предлагаю я тебе, — Щукин посмотрел на него в упор, — съездить туда самому со своей ватагой. Поедете, осмотритесь… Твоим словам я поверю. Это тебе не крестьянин перепуганный… Заплачу, разумеется, не обижу.

Сабуров помолчал несколько секунд, разглядывая исправника с выражением, какое появлялось у него перед тем, как он собирался сказать собеседнику что-то не очень приятное. Однако всё же сдержался, а потом решительно покачал головой.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Мы только что вернулись из дозора, и не самого лёгкого, надо сказать. Люди устали, лошади устали… И отправляться сейчас в новый, да ещё в самые леса да болота… В прошлый раз, когда мы орду разведывать ездили, чем всё закончилось? Тем, что мы с Дубравиным у него в деревне от неё отбивались. Я там, между прочим, людей своих положил! У меня и так едва ли не треть новичков в отряде. Тем более времени с тех пор прошло… Я-то думал, ты хоть почешешься… А ты… — Сабуров лишь махнул рукой. — Просто так, чтобы задницу твою прикрыть, я людьми рисковать не стану. Ни за какие деньги. И не проси.

Исправник, прищурившись, посмотрел на Сабурова.

— Ты же мне сам сейчас про орду говорил. То есть, допустишь, чтоб она незамеченной к городу подошла?

— А ты с больной головы на здоровую не перекладывай! — Дмитрий Александрович поднял руку, и в голосе его прорезались металлические нотки. — Я тебе об орде доложил? Доложил. Подробный доклад направил? Направил. Так что имей в виду, Александр Владимирович, если Порхов сожрут — это будет на твоей совести, не на моей. Своё дело я выполнил: разузнал, донёс, предупредил. Дальше — твоя забота. Я и так рисковал бойцами сверх всякой меры, и рисковать ими ещё раз по твоему поручению не собираюсь. У меня люди, а не расходный материал для казённых нужд.

Щукин долго молчал, разглядывая нас обоих тяжёлым и недобрым взглядом, но возражать не стал. Видно, понимал, что переубедить Сабурова в подобном настроении — дело безнадёжное.

— Что ж, — произнёс он наконец сухо. — Значит, так тому и быть. Город подготовить к осаде я на всякий случай прикажу… Но, Сабуров, от тебя я ожидал другого…

— Как и я от тебя, — пробурчал отставной капитан.

Разошлись мы все не слишком довольные друг другом — Сабуров хмурился, Щукин демонстративно углубился в свои бумаги, не удостоив нас прощальным взглядом. Да и я вышел из управы с тяжёлым, неприятным осадком где-то под ложечкой, будто мы все трое только что подписались под чем-то, последствия чего ещё предстояло расхлёбывать.

С Сабуровым мы распрощались у крыльца управы — коротко и без долгих речей. Настроение у обоих было не из лучших, и особо говорить было не о чем.

— Ну, бывай, Дубравин, — сказал он, крепко пожав мне руку. — Даст бог, свидимся ещё, и, надеюсь, при менее хлопотных обстоятельствах.

— Даст бог, — согласился я, хотя в глубине души сильно в этом сомневался. Точнее, в том, что наши пути ещё пересекутся, я был уверен, а вот в том, что обстоятельства при этом станут менее хлопотными — весьма и весьма нет. Не с нашим везением.

— Если что, весточку присылай, — добавил он, уже отворачиваясь. — Мало ли. Мы теперь с тобой, считай, повязаны одной верёвочкой. Такое просто так не забывается.

Я кивнул, соглашаясь, и на мгновение мне подумалось, что за последние недели этот грубоватый и шумный ватажный командир стал мне куда ближе, чем многие из тех, с кем я прежде водил знакомство в Петербурге, — а таких знакомств, признаться, у меня набралось за годы жизни в столице немало.

Вернувшись в гостиницу, я застал Петри, уже распоряжавшегося погрузкой телег. Сабуров выделил мне в провожатые полдесятка ватажников — для сопровождения телег с припасами до самого Малого Днища, — и, распрощавшись с ним, я вместе с Петри и небольшим обозом двинулся домой.

Путь прошёл на удивление быстро и без единого происшествия — ни мертвяка, ни подозрительной тени в придорожных кустах, лишь привычная дорожная тряска да размеренный скрип телег позади.

Ватажники, приданные мне Сабуровым, оказались людьми немногословными, погода стояла ясная, дорога подсохла после недавних дождей, и уже к вечеру впереди показались знакомые очертания частокола, успевшего сделаться для меня родным зрелищем.

Я даже позволил себе на мгновение расслабиться в седле, предвкушая горячий ужин, баньку и, наконец, спокойный сон в собственной постели, не омрачённый ни тряской дилижанса, ни тревожными мыслями о церковных заговорах…

Однако то, что я увидел, приблизившись к воротам, заставило меня резко натянуть поводья, и всякое благодушное предвкушение испарилось в одно мгновение.

Внутри частокола, прямо на деревенской улице, стояли вооружённые люди — незнакомые, чужие, с саблями и пистолями на виду, не таясь. Одеты они были не по-крестьянски и не по-военному — скорее как какая-то полугородская челядь, приказчики или служащие, привыкшие к оружию, но не носящие форму.

Один из них, стоя лицом к лицу с Ерофеичем, размахивал какой-то бумагой, тыча ею старосте едва не в самый нос, и голос его — резкий, самоуверенный — долетал даже до меня, хотя разобрать слова на таком расстоянии я пока не мог.

Ерофеич стоял напротив, бледный, но не отступающий ни на шаг, — вцепился в полы своего армяка обеими руками, будто это могло послужить ему хоть какой-то опорой, — а вокруг них полукругом сгрудились наши мужики. Хмурые, напряжённые, с тем деланным безразличием, каким крестьяне маскируют готовность к драке — кто с топором в руке, будто бы просто держал его по хозяйской надобности и вот-вот собирался идти колоть дрова, кто с вилами, а кто и вовсе с фузеей.

Я насчитал взглядом человек десять чужаков и вдвое больше наших — расклад, при котором любая случайная искра могла обернуться настоящей резнёй прямо на деревенской улице. И, судя по взглядам крестьян, именно это сейчас и должно было случиться.

Внутри всё разом похолодело, а следом тут же вспыхнуло горячей, злой решимостью. Рука сама легла на эфес сабли, и я пришпорил коня, направляя его прямиком в распахнутые ворота.

Кажется, я вернулся как нельзя более вовремя.

Не дожидаясь, пока кто-нибудь попытается меня остановить, я въехал прямо во двор, и конь, недовольно всхрапнув, вклинился между чужаками и нашими