Григорий Крячко - Суррогат мечты
Далеко на горизонте послышался рокот турбин и почти на пределе видимости медленно проплыл по воздуху боевой армейский вертолет. Патрулируют территорию? Или опять возят научную экспедицию, делающие непонятные замеры невесть чего? Человек грустно вздохнул. Зона – не для людей. Так зачем они в нее лезут? Что в ней вообще забыл он сам?
Ходок помнил, как месяц назад наткнулся возле самого периметра на два армейских «КАМАЗа» и десяток чудовищно изуродованных человеческих тел. Какое существо убило и растерзало ученых и солдат охраны – никто не знал, но, видя следы больших и сильных челюстей на трупах, невольно пробирала дрожь. Тогда удалось хорошо поживиться оружием и кое-каким снаряжением. Ходок дал знать о находке своим товарищам, но пока те пробирались через заграждение, на горизонте появился конвой БТРов и БМП. Это солдаты спешили на место трагедии, и ходок быстро ретировался, унося с собой добытое.
Такое мародерство в Зоне не порицалось. Мертвому все равно. Другое дело – добить раненого или вовсе заняться разбоем, как Матрос. А обобрать покойника, пусть даже бывшего товарища никто не запрещал. Для тебя это всего лишь повышало шансы вернуться живым и не с пустыми руками.
Человек спустился вниз по лестнице, немного постоял у выхода, поправил рюкзак и ружье за спиной и зашагал к руинам колхозных теплиц, мимо которых лежала дорога к мосту.
Посреди улицы стоял «ГАЗ-66», брошенный тут еще во времена Первого Взрыва. Тент на кузове давно уже сгнил, и жалкие ошметки его сиротливо болтались на напоминающих обгнившую грудную клетку железных дугах каркаса. Дверца со стороны водителя была распахнута, лобовые стекла покрылись мелкой паутинкой трещин. Задними колесами «Шишига» почему-то по самый мост погрузилась в землю, как будто почва вдруг ни с того ни с сего стала вязкой, как манная каша, а потом вдруг моментально застыла. А теперь ничего, вон даже трава растет, даже какой-то голубенький цветок высунул головку из-за покрышки.
На груде кирпича, из которого уже пробились мощные стебли вездесущей полыни, сидела большая ворона. Увидев идущего человека, она тяжело поднялась в воздух, звонко хлопая крыльями, и принялась кружить в воздухе, натужно каркая. Ходок невольно огляделся по сторонам. Никакой другой живности тут уже не было. Собаки-мутанты, видимо, сожрали все, что только можно, а другие твари обходили опасное место десятой дорогой. Только вороны посещали бывший колхоз, надеясь полакомиться остатками песьих трапез.
Воронье удивительно хорошо приспособилось к жизни в Зоне. Казалось, их не брала радиация и прочая отрава, и они совершенно не изменились и не подвергались никаким мутациям. Они сбивались здесь в огромные стаи и с тоскливым карканьем носились над заброшенными поселками, городами и полями. Не известно вообще, были ли тут у них враги, или же они прочно завоевали монополию на воздушное пространство.
…Отношение людей к Зоне было самым разным. Кто-то боялся ее, ненавидел, считал воплощением всего самого злого и мерзкого, что только есть в мире. Другие, более философски настроенные, полагали Зону просто зеркальным и гипертрофированным отражением действительности, дескать, вообще она и родилась-то, когда человеческие эмоции материализовались в энергию и вылились на определенную точку времени и пространства. А большинство вообще не думали ничего и просто норовили разведать, где что есть полезного и при этом урвать побольше, и утащить к себе, пока не поймали или Зона не исчезла так же внезапно, как появилась.
Ученые – так те вообще были от Зоны в культурном шоке и буквально обезьяньем восторге, пытаясь изучать преподнесенные ею сюрпризы (правда, совсем даже не преуспевали в этом, но это только разжигало их доходящий до фанатизма энтузиазм). В принципе, от деятелей науки другого и не следовало ожидать. Хотя бы вспомнить, что атомную бомбу создали деятели их же роду племени. Логично: порох – атомная бомба – ЧАЭС – Зона.
Ходоки, избегающие ввязываться в вооруженные конфликты, с интересом смотрели на первую войну людей с Зоной. Мнения касаемо происходящего были самые разные. «Несуны» обычно собирались в многочисленных пивных и подворотнях в поселках за Периметром, в Городе. Все в населенных пунктах прекрасно знали, кто такие эти угрюмые люди с настороженными глазами и чем они занимаются, и по этой же причине боялись связываться с ними, как с прокаженными. Те, кто имеет дело с самой Зоной, невольно становились частью ее самой. И значит, несли на себе печать мрака, страшной тайны и смерти.
Власти придерживались иного мнения и натравили на ходоков милицию. Наскоро создали уголовную статью, подразумевающую наказание за проникновение на запретную территорию сроком лишения свободы на срок от трех до пяти лет. И принялись хватать всех кого ни попадя, наскоро пришивая обвинение в нарушении Периметра. Нахватали человек двадцать (из которых восемнадцать простых и безобидных местных бичей, просто соответственно выглядящих и пахнущих). Кого-то все же посадили, чему закупоренные за решетку бичи были только рады: и кормят, и поят, и обувают, и одевают, и содержат за казенный счет, и все подальше от жуткой Зоны. Все ходоки же, заранее предупрежденные об облавах милиции и армейцев, просто попрятались кто куда или ушли за Периметр. Тем дело и кончилось. Не очень благодарное дело – палить по воробьям из пушки…
Потом страсти поутихли, и ходоки сами даже стали входить в косвенный контакт с ушлыми командирами российских и украинский батальонов, несущих охрану Периметра, и за определенную финансовую мзду проникали в Зону и обратно. В сотый раз подтверждение поговорки касаемо войны и матери…
Человек, идущий через руины колхоза, был одиночкой во всех смыслах этого слова. Никто из других ходоков не знал его подноготной. Ни с кем он тесно и близко не общался. Сугубо деловой обмен информации и пара распитых в компании бутылок водки не в счет. Но ходока уважали и считали за серьезного профессионала. Хотя мало кто помнил его давно сгинувших невесть где или спившихся еще до Второго Взрыва учителей…
Речка, когда-то текшая между холмов, была чистой и изобиловала рыбой. По утрам над ней вставали туманы, поселковые женщины стирали в ней белье, мальчишки и старики рыбачили. Теперь же это было мертвое место. Вода напоминала по цвету свинец, а дозиметр при приближении к берегу зашелся тревожным щелканьем. Где река брала начало – человек не знал, но судя по фону как бы не в самом пруду-охладителе ЧАЭС.
Человек остановился на берегу и прикинул расстояние от еще сухого песка до первой кучи бревен и бетонных блоков, в которую превратился один сегмент опоры рухнувшего моста. Вода текла обманчиво неспешно, и от нее пахло чем-то удушливо-горьким, от чего накатывал кашель, и немного слезились глаза.