Юрий Бурнусов - Точка падения

Поэтому сталкеры никогда — ну, почти никогда — не базарят о политике и экономике. Их культурный досуг заключается в основном в просмотрах телевизионных шоу и спортивных программ, а в идеале — стриптиза в заведениях. Потому что мы все живем в бесконечном кинофильме, а те, кто за гранью экрана, нас мало интересуют. Если только они сами не втискиваются в этот экран, как произошло с пассажирами злосчастного авиалайнера…

— Вы раньше слышали истории о подобных телефонах? — спросил профессор. Начпрод Аспирин выдал нам с ним на двоих пакетик чипсов, и от беседы отвертеться никак не получалось.

— Слышал, — сказал я, засовывая к бюрерам свежеподстреленную ворону. Сразу же захрустели кости, потом раздался болезненный кашель — перьями, видать, подавились. Стряхнул с пальцев воронью кровь и сунул руку в пакетик.

— И что говорят? — Петраков-Доброголовин поморщился, глядя, как я отправляю чипсы в рот, но тоже начал есть.

— У Зоны особая энергетика. Может быть, какая-то часть телефонных разговоров просто застряла в кабелях. Тот голос, что я слышал в доме, был закольцован. Не забудьте и про всякие АТС. Что-то, возможно, улавливается из внешнего мира. Потому всякое можно услышать.

— То есть разговоры вполне обыденные? Вот такие послания из прошлого?

— Я же говорю — разные. Если человек в Зоне снимает трубку и слышит, как в Одессе, например, один предприниматель заказывает другому привезти пять тонн парного мяса, эта невинная информация приобретает совсем другой подтекст. Он-то не знает, что абоненты — в Одессе… Некоторые не только слышат, но и говорят. Получается игра в испорченный телефон, тоже кого угодно испугает.

Я помолчал, хрустя чипсами. Черт, ну и противная же штука, сплошная соль… Еще больше захотелось пить.

— И все? — спросил Петраков-Доброголовин, чуя, что я не договариваю.

— Некоторые сходят с ума. Но у них, сами понимаете, очень сложно узнать, о чем и с кем шла беседа.

Профессор понятливо покивал.

— Вы странный человек, Константин, — сказал он. — Иногда рассуждаете, как рафинированный интеллигент. И я не удивлен — вы ведь учились на кинематографиста. А иногда…

— А иногда рассуждаю как быдло? — усмехнулся я.

— Почему как быдло. Нет. Как… как бандит, я бы сказал. И ведете себя соответственно.

— Профессор, здесь вести себя по-другому нельзя. Что я должен был, по-вашему, сделать в случае с бунтом на корабле?

— Не обязательно было убивать этого молодого человека…

— Если бы я его не убил, могла начаться серьезная перестрелка. Если помните, именно он предлагал убить меня. И, не исключено, вас тоже — ведь им требовался лишь один проводник до Периметра, а вы на проводника никак не тянете.

— Об этом я не подумал, — признался Петраков-Доброголовин.

— Да вы сами кого угодно убьете за своих бюреров.

— Зачем вы так говорите? — обиделся профессор.

— А не вы ли предлагали мне оставить пассажиров у самолета? Прекрасно понимая, насколько снизятся их шансы на выживание. И все из-за ваших драгоценных карликов!

— Но я действительно думаю, что каждый должен заниматься своим делом.

— Не знаю, оскорбит ли вас это, но час тому назад господин Скунс предлагал мне примерно то же самое. Поскольку заплатить мне теперь никто не сможет — значит надо всех загнать в дом, запереть, а по прибытии домой анонимно сообщить спасателям. Вы — профессор. Он — жулик. Однако выходы из ситуации предлагаете совершенно одинаковые. А я у вас получаюсь бандит.

Профессор вздохнул, сунулся в пакетик и обнаружил, что чипсы закончились.

— Извините за бандита, — сказал он. — Эх, так и не наелся…

— Похудеете немного зато, вам на пользу. На ужин могу предложить ворону а-ля бюрер.

— Господь с вами…

— Я не шучу. Настреляем и зажарим. Вам и пассажирам с непривычки много есть, конечно, не стоит, потому что они еще и активные ко всему. А мы схряпаем с удовольствием. Жаль, выпить нет. У вас, кстати, не осталось?

— Нет, — развел руками профессор. — Не могу уснуть без выпивки. Страшно.

— Всем страшно, профессор, — сказал я, поднимаясь с рваного протектора, на котором мы сидели. — Всем страшно…

Лейтенант Альтобелли проснулся, потому что его больно пинали сапогом. Сначала спросонья он подумал, что до сих пор в училище и задремал на посту, но тут его пнули в «электрическую» косточку, и лейтенант буквально взвился.

— Вот, правильно, — сказал наставительно Поролон. — А то развалился, понимаешь. Пошли, итальянец. Кончилось твое заточение.

Сейчас выведут во двор и шлепнут, решил Альтобелли. И сожрут ведь. Ходили такие слухи… Он прикинул, не броситься ли на Поролона — будет хотя бы шанс подороже продать свою жизнь. Поролон покачал головой:

— Не-а. Не о том думаешь, как тебя… Лужа, да. Пошли, пошли. Наши ждать не любят.

Во дворе обнаружился бронетранспортер. Четырехколесный VАВ из числа тех, что в незапамятные времена передали комендатуре французы, списав с вооружения своей армии. Тёмные его или сперли, или купили, или, вполне возможно, захватили. Причем давно, потому что при Альтобелли все VАВ успели, разоружив, списать и из комендатских служб.

На башне, оснащенной двадцати миллиметровой пушкой, сидел Макар и обгрызал махры мяса с толстой кости. Альтобелли машинально посмотрел на давешний щит — голого человека-мишени там уже не было.

— Грузись, — велел Поролон. Задние люки бронетранспортера были распахнуты, внутрь уже набились сталкеры, и Альтобелли оглянулся, собираясь сказать, что там нет места.

— В ноги. В ноги садись, на пол! — нетерпеливо приказал Поролон. Лейтенант влез внутрь и неудобно устроился на жесткой решетке. Тёмные беззлобно толкали его ногами и коленями. Люк с лязгом захлопнулся, слышно было, как Поролон забрался на место рядом с водителем и сказал:

— Все на месте, двигаем.

Зарычал мотор, выхлоп от плохо изолированного движка частично пошел внутрь, кто-то болезненно закашлялся. Альтобелли попытался вспомнить тактико-технические характеристики VАВ, в частности, его емкость. Восемь человек десанта, три — экипаж… Стало быть, одиннадцать Тёмных плюс он, который не в счет. Серьезный отряд, а если учесть еще и наличие пушки…

Покачиваясь на неровностях почвы, тяжелая четырехтонная машина тронулась и стала набирать скорость. В желтом неверном свете лампочки по рукам пошла двухлитровая пластмассовая канистра, каждый сделал по несколько глотков. По-братски ее сунули и Альтобелли, но лейтенант только понюхал и отшатнулся, утирая рукавом слезящиеся глаза. Кто-то коротко заржал, но в целом Тёмные среагировали на ситуацию совсем по-человечески — просто забрали канистру и принялись пить дальше.