Александр Митич - Игра в поддавки

— А Дюймовочка — она кто?

Сам понимаю, что не обязательно «она», — Дюймовочкой для шутки могли прозвать и звероподобного громилу двухметрового роста. Хвост только плечами жмет — не знаю, мол, никаких Дюймовочек.

У Вычета такой вид, будто он хочет что-то сказать. Но молчит.

— Хорошая новость, — говорю. — Они здесь были и выбрались отсюда. И мы выберемся.

— С чего ты взял, что они выбрались? — с виду презрительно, а на самом деле с надеждой вопрошает Хвост.

— С того, что после людей всегда что-нибудь остается, — разжевываю я очевидное. — Где трупы? Где дерьмо и моча? Где мусор, всякие мелочи из рюкзаков и сами рюкзаки? Если даже их обоих склевали, все равно что-нибудь да осталось бы, нет?

— Не знаю.

— Зато я знаю. А ну, ползем дальше, птички-поползни! Радость стучит в сердце, и ползущий позади Хвост уже не кажется мне неподъемным якорем. Да он и не является им, он сам ползет. Сам, голубчик! Как миленький! Сильнее, чем надо, отклячил зад, но пресмыкается быстро и целеустремленно. Ползи, морда рыжая! Вот что значит правильный ход вещей, а с ним и позитивное мышление! Ведь редко бывает так, чтобы нежданное чудо спасало нашего брата-сталкера из безвыходного положения в самый последний момент, как в кино, когда уже отчаялся и мысленно распрощался с жизнью. Гораздо чаще все-таки есть какой-то путь, он виден заранее, и брезжит свет в конце тоннеля. И стучит в висках: «Спасен! Спасен!» Как раз наш случай. Тут только расслабляться не надо. Повидал я на своем веку тех, кто расслаблялся раньше времени, мир их праху…

А ползти далеко, широка труба. Чтобы обойти ее кругом нормальным шагом, понадобилось бы добрых полчаса. И все же нам везет. Минут через десять ползущий впереди Вычет замечает на серой, как цемент, поверхности, под самой стеной, два более светлых округлых пятна, и мы спешим к ним как заведенные. Как электрические машинки со свежей батарейкой. И у каждого из нас одна мысль: «Успеем? Не успеем? Вдруг они исчезнут?»

Нет, вот они, милые, никуда не делись. Два пятна. Они не очень-то круглые, каждое чуть более метра поперечником, а расстояние между ними метра три. Плюю в левое пятно — плевок бесшумно исчезает на лету. Плюю в правое — то же самое.

Это выход, выход! Не знаю куда, но выход! Может, в Зону, может, в небытие, может, и вовсе куда-нибудь в королевство Свазиленд, а может, и на Альфу Центавра, — я на все согласен, только бы не жить дальше пластуном!

Верится-то в лучшее. Но умом понимаю: попасть из огня да в полымя тут нечего делать.

— Куда пойдем? — одновременно спрашиваем мы с Гляпой. Вычет несколько озадачен. Медлит.

— Не знаю, — признается он наконец.

— Мы, что ли, знаем?! — не сдерживаясь ору я. — Ты у нас эксперт по бутылкам, давай командуй!

— А внутренний голос тебе ничего не подсказывает? — спрашивает он.

— А тебе?

— И мне ничего. Тогда будем гадать. Назови любое число.

— Восемь с половиной, — бросаю я.

— Виноват. Любое целое число.

— Ноль.

— Не пойдет. Давай еще раз.

— Тогда семьдесят три.

— Годится. Идем сюда. — Вычет указывает на левое пятно.

— Почему сюда?

— Потому что ты назвал нечетное число, — поясняет он. — Значит — налево. Так я загадал.

— Это и есть твой научный метод? — кривлюсь я.

— Ну, за неимением гербовой…

— А почему это ты загадал, а не кто-нибудь другой?

— Хочешь сам? Валяй, загадывай. А ошибиться не боишься? — А ты?

— Нет. По-моему, если мы ошибемся, то ничего уже не почувствуем, просто не успеем. Щелк — и нет нас. А может быть, на Землю ведут оба пути, просто в разные места. Этого мы уже не узнаем, разве что разделимся… но я бы не советовал делиться.

— А если эти пути ведут не на Землю, а в еще какой-нибудь гадский мир, еще похуже этого? — все-таки бурчу я о наболевшем.

— Возможно. Но не думаю.

— Тогда ты первый. Шагай.

Только этим я и могу хоть чуть-чуть поставить его на место. А что толку? Он пойдет, конечно. Соберется с духом — ему это проще, чем нам — и шагнет в круг. А мы по очереди — следом. Куда ж мы денемся. И если окажемся вновь на Земле, то выйдет, что он был во всем прав, а мы — так, вроде балласта. Делали, как он велел, да еще слабоумно кочевряжились. А если там всем наступят кранты, то и говорить не о чем. Никто тогда не выскажет Вычету все, что о нем думает. Как ни крути, он в выигрыше.

Вычет быстро встает во весь рост и столь же быстро шагает в левое пятно. Нет Вычета. Исчез, будто вмиг испарился, причем опять беззвучно. И сейчас же метнувшаяся сверху острая тень клюет то место, где он был секунду назад. Мимо. Опоздал аист, голодным останется. Но он никуда не делся, он над нами, он бдит. Значит, у каждого из нас очень мало времени, буквально доля секунды на попытку разом вбросить себя куда надо, потому что мне совсем не хочется вползать в пятно— вдруг оно телепортирует куда-то верхнюю мою половину, оставив нижнюю здесь? Я не червяк, чтобы меня рвали пополам. Ладно, бывало и похуже, доля секунды — это в обшем не так уж плохо… Для начала избавлюсь от веревки, потом швырну в пятно рюкзак… Получилось! Ну, теперь сам…

Удачи тебе, сталкер Чемодан!

Прыгаю — как в воду неизвестной глубины, успев в прыжке подумать, что Вычет прав: если тут мне и наступит хана, то я ее скорее всего вообще не почувствую, так что чего бояться? Если верить тому же Вычету, какой-то древний мудрец заявил, что смерти-де вообще не существует: пока мы живы, ее нет, а когда она придет, то уже нет нас. Он прав. Но если меня не станет, я бы хотел, чтобы это произошло быстро. Не хочу мучиться, призывая старуху с косой.

И сразу же падаю на что-то мягкое и наклонное, качусь вниз в группировке. Мышцы работают сами, в них вбиты правильные рефлексы. Тресь — о древесный ствол! Больно. Чепуха, это всего лишь боль. Но самое главное: в нос бьют знакомые запахи мокрой лесной подстилки, прели и гнили, и запах железа тоже присутствует. Неужели опять Зона?

Она! Она, родимая. Сижу на дне оврага, подо мной вяло течет ручей, и задница моя в воде, зато рот, наверное, растянут улыбкой до ушей, как у Буратино. Спасся! На берегу ручья сидит на корточках Вычет, совершенно живой и перемазанный грязью — тоже, значит, катился кубарем до ручья. И рюкзак мой тут — зацепился за пенек лямкой и чуток не докатился. Живем!

Сверху с матюками скользит на заду Хвост, и я торможу его. Порядок, брат-сталкер. Поживешь еще. Болит бок? Полежи-ка тут, мне еще твою «отмычку» ловить…

Гляпа появляется последним. Ей-ей, хороший будет сталкер. Мне было бы сильно не по себе, останься я один в том бутылочном мире. А вдруг обе двери закроются? И ему было не по себе, я знаю, хотя он вряд ли признается в этом. Слышь, парень! Ты уже почти сталкер, перестань ты служить Хвосту «отмычкой»! Знаешь, сколько их у него до тебя было? Верно говорю, брось. К тебе-то самому в «отмычки» никто пока что не пойдет, молоко, скажут, на губах не обсохло, так ты сходи раза два-три в Зону один на свой страх и риск, набери хабара и покажи клану, кто ты есть. Тогда желторотики сами к тебе потянутся. Только, чур, выбирай! Ты ведь не Хвост, ты напарников жалеть станешь, выручать их, бестолковых, рискуя задницей, и сам пропадешь ни за понюх табаку. Так что для начала очерстветь душой тебе не мешало бы, парень. Нет, сам не старайся, Зона сделает это за тебя, если раньше не убьет. А если выживешь, то станешь классным сталкером, удачливым добытчиком и хорошим бойцом, а может, и гордостью клана. Еще легенды о тебе сочинят.