Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

Артём (бледный, с трудом переводя дыхание):

– Как… остановить? Как сражаться с… Пустотой?

Ведагор (уже отходя обратно к своему месту; его фигура таяла в сумраке):

– Помни, чей ты ученик. Помни Точку Сборки. Помни силу Рода. И ищи… Ключ. Тот, что запирает Врата между Мирами. Он… близ Киева. Спрятан в земле, политой кровью и молитвой. Лесогор… он знает больше, чем говорит. Спроси его. – Его голос стал эхом. – А теперь иди. Твои ждут у начала Тяги. Путь зовёт. И помни… Тьма слушает. Всегда.

Артём вырвался из каменных чрев подклетей на свет белый. Солнце било в глаза, но не грело. Холод пророчества въелся в кости. Киев… Не море. Киев. И Тьма уже не абстракция. Она имеет вкус – вкус ржавого железа и праха. Она имеет голос – тот шёпот из ведения.

Он нашёл дружину у западной стены города, там, где тихие воды Волхова встречались с озером Ильмень.

Садко, заметив бледность Артёма и мертвенный блеск Осколка на груди, лишь тяжело положил руку ему на плечо:

– Говорил с Ведуном? Видно по тебе. Что ж… Тяга – она тоже очищает. Работай телом, пока ум перемалывает страшное. Готовься. – Его голос был тих, но в синих глазах горело понимание и стальная решимость. – Все на борт, ГОЙ-ДА! – крикнул он Максу, уже схватившемуся за толстый канат. – Покажем этой дороге, кто тут хозяин!

Макс (забыв про холод в груди Артёма, с энтузиазмом схватил весло):

– Да я эту тягу как орех щёлкну! Днепр, держись!

Лиза (подойдя к Артёму, коснулась его руки; через перстень Лады хлынула волна тихого, стойкого тепла, как от печки в избе):

– Что бы ни было… мы вместе. Помнишь? Как в шторм.

Артём сжал Осколок Велеса. Холод отступил на шаг, оттеснённый теплом Лизы, грубой силой Макса, мудрой твёрдостью Садко. Он кивнул, занимая своё место. Физический труд. Шаг за шагом. От реки к реке. От испытания к испытанию.

«Морская Удача», могучая ладья, тронулась с места от стен Великого Новгорода по водной глади Ильмень‑озера, заскрипев снастями. Но впереди ждали леса, холмы, топи. И тень Киева, где их ждала не просто дорога домой, а первая битва с Вечностью Ночи.

Не Ловать, не Кунья – сам Днепр‑Славутич встретил их грозным рокотом за лесистой грядой. Но между ними и желанной водой лежала последняя преграда – волок Смоленский. И «Морская Удача» причалила не к тихой пристани, а к берегу, кипящему и суровому.

«Место Силы», – так назвал его Садко. И он был прав.

Десятки ладей – от длинных, змеиных «драккаров» с головами драконов, чьи дружины переругивались на ломаной, хриплой «норманнской» речи, до коренастых славянских «насадов» с высокими бортами и пёстрыми щитами; от низких болгарских «каюков» с косыми парусами, чьи смуглые гребцы звонко перекликались на быстрой, южной тарабарщине, до резвых «ушкуев» с верхней Вятки, чьи дружины кормились охотой и боем в далёких чужеземьях – вытаскивались на берег.

Сотни людей – бородатые викинги в кольчугах, коренастые смоляне в домотканых рубахах, поджарые степняки‑наёмники с тугой тетивой луков за спиной – сновали, кричали, впрягались в лямки. Воздух гудел от скрежета катков по бревенчатым настилам, рёва команд, звона топоров, ругани на десятках наречий, сливавшихся в один могучий гудящий поток Труда.

– Масштабно! Это как… мегастройка древности! – выдохнул Артём. Глаза его горели не страхом, а азартом исследователя, смотрящего на живой механизм истории.

– Блин, народу! – закричал Макс, чтобы перекрыть шум. – Куда мы тут влезем?

– Влезем, Воин! – Громобой хрипло засмеялся, указывая на свободный участок настила. – Видишь просвет? Наш! Запрягайся! Тут не место робеть!

Работа закипела. «Морскую Удачу» поставили на массивные дубовые катки, смазанные дёгтем. Толстые, смоляные верёвки‑лопасти легли на плечи. Садко взял место кормчего на суше – у кормы ладьи, следя за курсом. Громобой с его варганом стал живым метрономом для шага.

– Взяли! Р‑раз! Два! – пронзительно свистнул варган Громобоя. И дружина «Удачи» вплелась в общий ритм Великой Тяги.

Макс рванул вперёд, как запряжённый бык, взяв на себя двойную лямку. Его Коготь Перуна на поясе будто светился от напряжения.

– Давааай! Легкотня!

Берсерк и Вихрь шли по бокам ладьи, дубовыми рычагами‑вагами подправляя катки на неровностях; их короткие, хриплые выкрики сливались со скрежетом дерева. Буян, Стрела, Ярило, Кречет, Сокол – все впряглись в лямки. Ноги вязли в грунте, спина горела, но лица были ожесточённо‑сосредоточены.

– Держим! Поддай! Ещё рывок!

Лиза не могла тянуть, как они, но она стала живой водой для усталых. С кувшином и тряпицей бегала вдоль колонны, поднося холодный брусничный взвар, вытирая пот со лбов.

– Пейте, богатыри! Не падайте!

Артём, стиснув зубы, тянул из последних сил. Его Осколок Велеса висел на груди, холодный и тяжёлый. Он анализировал: угол наклона, трение катков, распределение веса…

– Надо сместить точку приложения силы! На 5 градусов! – кричал он Громобою. И старый норманн, хмыкнув, свистком корректировал строй.

Шли лесом столетним, где корни норовили поймать катки. Шли по топким низинам, где под ногами хлюпало, и люди по колено в грязи впрягались по двое в одну лямку. Шли взгорками каменистыми, где каждый шаг давался ценой кровавых мозолей.

Но взаимовыручка царила. Когда норманнский драккар застрял в трясине, к нему бросились славяне с «Удачи» и болгары с «каюка». Общими рычагами, общим рёвом «Взяли!» вытащили змеиную голову на твердь. Когда у молодого смоленского парня лопнула лямка, Макс одним рывком подхватил его канат, не сбавив шага.

– Не ссы, братан! Тяни!

Вечера были праздником усталости и братства. У огромных, общих костров, растянувшихся вдоль волока, как огненная река, кипели десятки котлов. Варили уху из пойманной тут же рыбы, гречневую кашу с салом, ржаные шаньги. Языки смешивались, но смех, песни и звон кружек с квасом были понятны всем.

Лиза и другие женщины, коих было много, под руководством болгарской знахарки Веселины (той самой, что спасла парня с лопнувшей лямкой) собирали подорожник и тысячелистник у дороги. Вечером она промывала и перевязывала содранные плечи и ладони мужикам из разных команд. Её перстень Лады тихо светился, а руки были нежны и уверенны.

– Терпи, богатырь, сейчас как