Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

Стоило Ульву шагнуть в зал, обе почти синхронно коротким скупым жестом начертили перед собой защитную руну Альгиз и низко опустили головы, бросая на него осторожные взгляды исподлобья. И он понимал их. Внутри разливалось, мягкими клубами разворачивалось ядовитое удовлетворение.

Они не боялись его, как других мужчин. Не опасались, что он грубо задерет платье и распластает по столу, получая одобрение от Бедвара. Не пугались жестокости, ударов или щипков. Они опасались самой его сути. Чуяли, наблюдая из-под полуопущенных ресниц за тем, как ярл, не гнушаясь обслужить другого, неторопливо разливает по кубкам медовуху и сам кладет в глиняную тарелку перед воином кусок лося, оставшегося с утренней трапезы.

– Путь и славная битва, должно быть, изнурили тебя, Ульв из Сваррвика. Я распорядился, мои люди отправят твою рабыню и сундуки к дому, я не потребую часть добычи за то, что ты плыл на моем корабле. – Его голос звучал тягуче, по-привычному властно и раскатисто, да только взгляд был таким, что оголодавший за долгий путь Ульв неторопливо отодвинул от себя тарелку, наклонился к ярлу ближе, укладываясь узкой грудиной на стол. Ноздри викинга затрепетали, втягивая воздух, насквозь провонявший страхом.

Их глава, их оплот безопасности, тот, который по праву унаследовал власть, боялся. Нервно сморгнул, уводя в сторону взгляд и отрывая кусок мяса пальцами, слишком поспешно сунул в рот. Подрагивающая напряженная рука вцепилась в кубок, как в спасительный борт драккара в страшный шторм.

– Благодарю за твое гостеприимство и великодушие, ярл. Чем я должен отплатить? – Шумный выдох, взгляд Бедвара снова метнулся к Ульву, а затем куда-то за его спину. Туда, где у деревянной перегородки в спальные комнаты стояла наглаживающая круглый живот жена. Это был пятый ребенок. Тот, на судьбу которого возлагали большие надежды. О, Ульв был уверен, Бедвар денно и нощно взгромождал на алтарь достойные жертвы богам, возносил их в молитвах. Четыре ребенка. Четыре скорые смерти в холодные зимы… И каждый раз, каждый суровый год, стоя около супруги ярла, Ульв чуял тошнотворно сладкий запах из распахнувшихся врат Хельхейма. – Хочешь знать, даст ли чрево Алвы жизнь твоему наследнику? Даст.

Ульв не дождется ответа, он понял это сразу, как зрачки Бедвара сузились и их доверху затопила тревога. Липкая. Взгляни пристальнее – и утянет на дно, не позволит вдохнуть. За эти дни воин из Сваррвика слишком устал от пения валькирий и звона мечей. Хотелось вернуться домой, поскорее смыть с себя пот, соль и кровь. Вместо этого он должен был взращивать надежду в чужих сердцах.

Соглашаясь с собственным утверждением, Ульв кивнул.

Тронь он женщину ярла без спроса, ему отрубили бы обе руки. Позволь он себе задержать на ней взгляд дольше положенного – выкололи бы глаза. Но правитель молчал, а лицо Алвы исказила не тень, нет, настоящая судорога надежды. Она замерла резной статуэткой, когда Ульв с тяжелым вздохом оттолкнулся ладонями от стола, перешагнул скамейку и направился к ней, на ходу перекидывая волосы за спину. Опускаясь на колени перед Алвой, он уже был уверен в том, что должны произнести губы. Но не проверь, окажись его слова ложью, какую цену придется платить?

Тонкие, кажущиеся мнимо хрупкими, покрытые мозолями пальцы опустились на ее живот. Женщина хрипло выдохнула, схватила губами горячий воздух зала и застыла, прикрывая глаза.

А он чуял. Чуял, как в груди становится жарко и тесно, как под подушечками лениво ворочается, отзываясь на касание, еще нерожденное дитя. Потянулось вперед, ударяя в живот матери, заставляя ту с тихим изумленным писком сжать зубы сильнее. Чтобы не спугнуть, не разочаровать. Чтобы надеяться…

И Ульв видел. Видел, как в этом мире распахнутся пронзительные ярко-голубые глаза. Он слышал могучий рев голодного ребенка, требующего у матери внимания и пищи. Это всегда бывало так: смена образов и ощущений, иногда видения затягивали его внутрь за шкирку, не выпускали, пока не выпьют все соки, не оставят заходящийся хриплыми вдохами кровавый мешок без души на полу. Не в этот раз.

Сейчас мир стал до того нежен и трогателен, до того хрупок, что скажи слово – разлетится вдребезги. Пальцы Алвы накрыли его руки, скользнули по кистям несмело, а затем так, словно там им быть и положено. А он поднял на нее глаза, всмотрелся в посеревшее лицо, не узнавая собственного голоса.

– У тебя родится сын. Сильный, он переживет не одну злую зиму и не одно лето. Он станет твоей надеждой и опорой. Когда ты разродишься и даруешь ему жизнь, норны не посмеют оборвать его нить так же, как и всех его братьев. Береги его.

Он почти успел подняться с колен, когда дверь спальной комнаты распахнулась и из нее несмело шагнула вторая жена Бедвара. Когда-то она была бесправной рабыней, но теперь, нося ребенка в своем чреве, получила свои покои и уважение его людей. Окрыленная радостью Алва безропотно шагнула назад, позволила той подойти ближе.

– Мой… Мой сын, расскажи мне все, провидец…

Бедвар не одернул. Вопросительно приподняв бровь, Ульв обернулся, чтобы увидеть уверенный кивок внимательно следящего за ним ярла.

Ладони снова коснулись живота. И он почуял жизнь. Не такую, как в чреве Алвы, – эта жизнь не пылала ярким золотом, не обжигала пальцы. Не слышался возмущенный детский крик. Нет. Она была молчаливой, нежной, как первые распускающиеся в холодное лето лютики. Она была тихая и скромная, прячущаяся в легкой ткани платья, пытающаяся ускользнуть от пристального внимания. И Ульв благоговейно выдохнул:

– У тебя не будет сына… Дева. Ты ждешь дочь. Та украсит своды медового зала своим пением. В детстве гибель ее не ждет, она сумеет пережить и это лето, и следующую зиму. Нить уже тянется, норны начинают плетение. – Вскинув взгляд на рабыню, Ульв устало улыбнулся. – Со дня на день придет твой срок знакомить ее с этим миром…

Хлопок заставил вздрогнуть и его, и расслабившихся женщин. Один, за ним другой и третий. Хлопающий в ладони ярл за спиной удовлетворенно расхохотался. Празднуя радостную весть, воздел кубок с медовухой повыше, молча поблагодарив Ульва, а затем сделал большой глоток.

– Боги услышали мои мольбы, Ульв из Сваррвика. Они меня услышали!

Поднимаясь на ноги, тот согласно кивнул. Склонил голову на один бок, на другой, разминая шею, а затем с тоской скользнул по двери рассеянным взглядом.

Он не подчинялся ярлу, не жил на его земле, но уход без дозволения был бы почти равносилен брошенному вызову. Ликует Бедвар или