Пять секретов врача-попаданки (СИ) - Ольга Иконникова

— Разумеется, ваше сиятельство! — чуть поклонился Захаров. — А теперь, если позволите, я хотел бы навестить другого своего пациента.

Мы перешли в комнату графа, и разговор сразу затих, ибо нам показалось, что Туманский спал. Василий Петрович осторожно приложил руку ему ко лбу, а потом раскрыл свой саквояж.

Когда я впервые увидела набор тех инструментов, что были в его распоряжении, я почти пришла в ужас. Было удивительно, что с помощью столь несовершенных приборов здешние доктора еще ухитрялись как-то лечить.

Все инструменты были многоразовыми и находились в бархатных футлярах, которые сами по себе были рассадником бактерий. И тщательно обрабатывать их перед применением еще мало кому приходило в голову.

Тут были деревянная лопатка для осмотра горла, несколько ланцетов и скальпелей, щипцы для извлечения пуль и осколков, склянки из темного стекла с какими-то препаратами, весы и ступка, с помощью которых можно было отмерить и смешать необходимые ингредиенты прямо на месте, иглы, шелковые нити и чистая ткань.

Прежде всего Василий Петрович достал стетоскоп. Это была полая трубка из кедра. Один ее конец он приложил к груди графа Туманского, а другой к своему уху.

В комнате установилась тишина, которая, однако, была нарушена приходом Валерии Сергеевны Порошиной.

— Что эта девица всё еще делает здесь? — воскликнула она, и голос ее показался мне особенно громким. — Мне казалось, месье Захаров, Андрей Александрович ясно дал вам понять, что желает, чтобы вы пригласили к дядюшке другую сиделку.

— Лера, не могла бы ты разговаривать чуть менее громко? — поморщилась Вера Александровна. — Ты разве не видишь, что дядюшка спит?

— Я попросил бы вас, дамы и господа, вовсе выйти из комнаты, — чуть смутившись, сказал Василий Петрович.

— После тех ужасных обвинений, которые она бросила нам в лицо, — не унималась мадемуазель Порошина, — я была уверена, что она сама понимает всю неуместность своего пребывания в этом доме. И я не намерена молчать и делать вид, что ничего не случилось. Нам было нанесено оскорбление, и я требую, чтобы мадемуазель Ларина была рассчитана немедленно!

Она посмотрела на меня с вызовом, но я выдержала ее взгляд. Чем более настойчиво она требовала моего изгнания, тем больше подозрений у меня вызывала.

— Дорогая Валерия, — граф вдруг открыл глаза и попытался приподнять с подушки голову, — в этом доме хозяин пока еще я, и я желаю, чтобы именно Анна Михайловна оставалась моей сиделкой. Надеюсь, никто не станет оспаривать мое желание?

Я затрепетала, испытывая одновременно и радость, и тревогу. Не окажется ли это волнение слишком опасным для Туманского?

— Конечно, дядюшка, если вам так будет угодно, — обиженно пробормотала мадемуазель Порошина. — Рада, что вам стало лучше.

Василий Петрович недвусмысленно взглядом указал на дверь, и князь Муромцев вышел из комнаты сам и вывел оттуда и Веру Александровну, и Валерию Сергеевну.

— Как вы себя чувствуете, Георгий Николаевич? — спросила я. — Я сейчас принесу вам завтрак.

Он уже не делал попыток сесть в кровати, и лицо его было столь же бледным, что и прежде.

— И вы проследите, чтобы он был приготовлен в вашем присутствии?

Я вздрогнула. Неужели он слышал всё то, что я говорила во время прошлого визита доктора Захарова?

— Ну-ну, Анна Михайловна, не стоит так смущаться! — на его тонких губах появилось некое подобие улыбки. — Я никогда не страдал манией преследования и к тому же прекрасно понимаю, что мне уже много лет, но мне не хотелось бы умереть из-за того, что кто-то из моих домочадцев дал мне яд. И это забота не только о себе самом, но и о душе того человека, который замыслил недоброе. Не стоит ли нам удержать его от этого ужасного преступления?

Я растерялась, не зная, что сказать. И кажется, доктор Захаров был смущен не меньше.

— Георгий Николаевич, мне кажется, вам не стоит слишком серьезно относиться к тому, что сказала Анна Михайловна. Она, как и всякая барышня, весьма впечатлительна. Нет никаких оснований утверждать, что речь идет именно об отравлении. Тем более, об отравлении селеном.

Граф посмотрел на меня, и я вынуждена была признать:

— Да, ваше сиятельство, боюсь, что выявить отравление селеном не представляется возможным.

Наука этого времени еще не научилась этого делать. И использование такого изощренного способа убийства должно было указывать на весьма умного и эрудированного человека. И на эту роль не подходили ни сестра, ни племянницы графа. Ни одна из них не производила впечатления человека, интересующегося современными научными достижениями, особенно в области химии.

Значило ли это, что на жизнь графа покушался его племянник?

Несмотря на то, что вопросы его сиятельства привели меня в замешательство, я была рада, что он слышал наш разговор и знал, что, кажется, кто-то покушался на его жизнь. Предупрежден значит вооружен.

И я надеялась, что раз преступник тоже узнал, что о его действиях стало известно всем в этом доме, это удержит его от повторного шага в том же направлении.

Но вот доктор Захаров думал по-другому. Он попросил меня проводить его, и я поняла, что он захотел поговорить со мной наедине. Я набросила на плечи плащ и вышла на улицу вместе с Василием Петровичем.

— Дорогая Анна Михайловна, я не хотел бы, чтобы вы подумали, что я осуждаю ваши действия, но… — он растерянно замолчал, должно быть, подбирая слова, которые не должны были меня обидеть, — но я хотел бы предостеречь вас от того, чтобы вы предпринимали что-либо, не советуясь со мной.

— Вы говорите сейчас о графе Туманском или о мадемуазель Муромцевой? — спросила я.

— Я говорю об обоих, — вздохнул он. — Поверьте, я ничуть не сомневаюсь, что вы руководствовались самыми лучшими намерениями, но…

— По-вашему, доктор, мои действия причинили кому-то вред? — признаться, я почувствовала обиду.

— Нет-нет, — он тут же пошел на попятную, но я видела, что на самом деле он думал по-другому, — но, согласитесь, Анна Михайловна, что Георгию Николаевичу совсем не стоило знать о ваших домыслах. Лишнее беспокойство уж точно не пойдет ему на пользу.

— Ну отчего же? — запальчиво возразила я. — Теперь он хотя бы будет осторожен и не станет пить или есть то, что принесли ему другие.

Захаров укоризненно покачал головой.

— Я бесконечно уважаю вас за желание помочь, но иногда желая сделать как лучше, мы лишь причиняем вред. Я рад, что медицина заинтересовала вас настолько, что вы стали читать