Глеб Сердитый - По следу Саламандры

Он горестно вздохнул.

Хотелось избежать крови. Но черную повозку смерти не опередить, не зная ее маршрута. А следовательно, будет кровь и белая пустыня Долины Страданий.

Если бы Грея умела объяснить словами, что чувствует! Но тогда она перестанет это понимать. Остаются только символы и знаки.

Обычное утро антаера: утренний туалет, завтрак, уход за оружием и выход из логова на обычную работу.

«Она сегодня будет петь! — вдруг подумал антаер. — Ах, как она будет петь именно сегодня!»

Антаер больше не хмурился.

Лена шла берегом, босая по белому песку… В причудливом и тревожном блаженстве сна.

Солнечное утро, желанное после вечернего, занявшего половину ночи шторма… Соленый песок. Не фигурально — соленый, а в самом въедливом смысле. По песку снует в панике вынесенная волной мелкая рыбешка.

Несметные полчища воробьев — сонмы пернатых комочков снуют по берегу, собирая этих мальков.

Пингвины, как торпеды, скользят на белых своих животах по песку и клюют, клюют воробьев. Заклеванные воробьи подходят к отожравшимся пингвинам и просят их добить.

Пингвинов срывают с пенных барашков волн морские львы, а тех поджидают киты–убийцы, изумительно похожие на пингвинов — та же фрачная расцветка, та же сфокусированность на цели. Воробьи и морские львы серы и неопрятны, а пингвины и косатки лощены и щеголеваты.

Лена шла по берегу и думала, что это не самое подходящее место для погрузки на корабли «сахарной ваты»…

Там, во сне, она четко знала, что это за «сахарная вата» такая и с чем ее едят. И знала, как важно грузить на военные корабли, скрытно прибывающие к берегам Теплого моря, этот ценный груз.

И все зависело от нее. Груз ответственности поднимал ее в собственных глазах, доставлял этим несказанное удовольствие. Сквозь сон она чувствовала, даже видела сквозь ресницы. как Флай на руках несет ее от извозчика к хрустальному павильону станции метро. Как опускает ее в вагоне на сиденье и поддерживает бережно.

Как мягко мчит поезд.

И долгий путь по кругу вот–вот будет завершен.

Во сне Флай стоял на камне, голый, тощий, жилистый, сушил расправленные крылья в лучах горячего экваториального солнца. И буруны белели у далеких рифов.

И море сливалось с небом, а небо с морем у горизонта, и бестии пучин могли взойти там на небо, а бестии воздуха спуститься в глубину. И было много забот. И порхали бабочки, которым разрешено было жить долго, а не одни только день весны. Бабочки садились на плечи Флая. И Лена думала, не служат ли эти отвратительные, воняющие рыбой пингвины и раздолбанные в кровавый пух пингвинами воробьи демаскировкой ее с Флаем тихого, весьма секретного предприятия.

Причем угрюмый дредноут, орудийными башнями по высоте чуть не вровень с полосатым маяком на мысе — он не демаскировал почему–то, а вот пингвины с воробьями — тревожили ее.

Потом она на пару с англичанкой полинезийского происхождения занимались текущим ремонтом исполинских эллингов с деревянными перекрытиями, по конструктивной оригинальности превосходящих перекрытия крыши московского Манежа.

Мир был прекрасен, ровен и справедлив. Исполнен солнца, чистоты, порядка и важного дела, от которого зависело все в этом мире.

Продираясь через дебри австралийскою акцента, она с напарницей–англичанкой обсуждала особенности русских и английских монархических традиций.

Причем там, во сне, Лена была самым искренним образом убеждена, что в России монархия, и правит императрица, тезка английской королевы, только за следующим порядковым номером.

Это обстоятельство служило поводом для массы шуток меж русскими моряками, австралийским персоналом базы и англичанами, которые здесь всем руководили.

Эллинг был залит водой по стропила — прилив.

Лена и англичанка шлялись по мокрым стропилам, и у них уплыла кувалда. Ничего сюрреалистического — она плавала на пробковом плотике, привязанная к нему длинным концом веревки для удобства.

Здесь все было с поплавками — инструмент, ключи, фляжки с пресной водой.

Потом прилетел Флай и сел на коньке эллинга. Девушки пожаловались ему на коварную кувалду, отправившуюся в автономное плавание. Флай обещал помочь. Он сказал что–то насчет пути. Что путь кувалды — в служении людям. А бегство ее — преступление против предназначения.

Флай вспорхнул и улетел.

Покружил по–над волнами и тяжело, на бреющем полете, с кувалдой в руках летел к ним.

— Ну вот, — сказал Флай, — я сделал то, что обещал.

И вдруг Лена поняла, что он прижимает к груди, как младенца, не какую–то кувалду дурацкую, а ее — Лену.

И проснулась на руках у Флая.

Он бережно поставил ее перед воротами парка, который окружал дом Остина.

— Ну вот, теперь ты уже никогда не потеряешься.

— Никогда?

— Никогда, если не захочешь сама.

— Без сахарной ваты нельзя построить пирамиду, — вспомнила Лена.

В пирамиду нужно было заточить какое–то существо. Навечно. Непременно. Тогда никто не должен будет жертвовать собой.

Но это было даже не из сна. Это были какие–то чужие мысли.

и тут Лена взяла да и пригласила Флая в гости с истинно московским гостеприимством. В дом Остина, из которого сбежала прогуляться.

Карло Умника неудержимо нес в Порт–Нэвер наемный скоростной паромотор. Он ехал из Рэна, где у высокой мачты, стоящей особняком, дожидался термоплан господина Мулера.

Совсем недавно этой же дорогой следовал Флай, но в противоположном направлении, прицепившись пауком к багажным кофрам дилижанса.

На развилке, где Флай расстался с человеком из леса, назвавшимся Рейвеном, паромотор занесло, и Карло вцепился в поручень, выкрикнув ругательство в адрес возницы.

Вскоре открылся вид на Порт–Нэвер, с тушами термопланов, висящими над портом, с видом на залив и серыми громадами домов, куда более приземистых, чем в столице, но не лишенных некоторой красоты фасадов.

Паромотор миновал городские кварталы и покатил по дороге к собственно порту. Славный вольный город торговцев Нэнт и Порт–Нэвер сливались неразделимо по северному берегу Лур–ривер.

Разобрать, где кончается город–порт и начинается Нэнт, уже много десятков лет было практически невозможно. С этим было связано много условностей, столь чтимых и соблюдаемых местными жителями, но непонятных и не близких столичным жителям.

Исполинские ангары термопланов и складские короба, черные и мрачные, словно начерченные углем, контрастировали с утренней синевой неба. Портовые постройки, и корабли, и термопланы, и мачты кранов, и особенные звуки, которые раздаются только в порту, рождали даже в душе совершенно взрослого человека томление, которое возникает у ребенка от предвкушения дальней дороги или от книги о путешествиях.