Ветер и Правда. Том 2 - Брендон Сандерсон

Состязание назначено на полдень десятого дня в Уритиру, что соответствовало позднему утру в Азире.

И все равно он слышал крики солдат.

– По крайней мере, вражеские войска сильно истощены. Они тоже устали, и у них много раненых, – сказал Нотум.

– Угу, – отозвался Колот, – но их все еще больше, их линии могут отдыхать лучше.

Он, вероятно, был прав. Враг понес большие потери, а потом был деморализован вчерашними событиями: атакой Вестников, потерей громолома и огненными бомбами. Кроме того, будь Адолин командиром певцов, он бы отобрал часть войск и отправил их на день отдыхать, атакуя людей остальными силами.

Молот обрушится завтра. Кровь отцов его… нет ничего хуже неспособности помочь. Ковылять на одной ноге, пока гибнут солдаты. Он мог посылать Кушкаму кое-какие подсказки, например где разместить более слабые подразделения, но это было каплей в море. Может, получится самому надеть доспех, оставив одну ногу снаружи с деревяшкой, и…

Нет. Он не позволит своей гордости подвергнуть город опасности. Он хорош в доспехе, но один из его дублеров справится лучше. Его это бесило, но зрелым решением было предоставить кому-то другому сражаться вместо него.

Они миновали тень поверженного громолома. По крайней мере, ноге досталось до шквала внушительное надгробие. Дальше располагались уборные: ряд деревянных будок с ведущими к ним ступенями. Нижняя их часть снималась, и все содержимое периодически душезаклинали. Адолина забавляла мысль о том, что часть бронзы в городе появлялась буквально из дерьма.

Младший Кушкам был здесь: в перчатках и фартуке поверх мундира мыл уборные. Его оружие лежало рядом, и ему, здоровому солдату, предстояла полноценная смена на передовой – как всем. Однако в перерыве вместо отдыха его отправили заниматься этой работой.

Адолин едва сдержал гнев: разжаловать такого человека, как Гезамал, оскорбительно. В особенности оскорбительно для всякого солдата, принявшего скоропалительное – и верное – решение ослушаться приказа в изменившихся обстоятельствах.

– Гезамал, – окликнул Адолин азирца, привлекая его внимание. – Мне не хватало вас сегодня во время игры.

Насколько можно было судить в темноте, Гезамал был рад видеть князя: он расправил плечи и спрыгнул со ступенек.

– Адолин? Уже ходите? Да вы мигом будете готовы снова встать в строй.

Маленькая ложь, из тех, что говорят друг другу солдаты. Они обменялись рукопожатием – правда, только после того, как Гезамал снял перчатки и встал с подветренной стороны.

– Как вам моя новая резиденция? – поинтересовался он, взмахнув рукой.

– Это унизительно, – тихо сказал Адолин. – Поверить не могу…

– Стойте, – изменившись в лице, перебил его Гезамал, напрягся и отпрянул. – Не говорите дурно об императоре.

– Не буду. Но эта история с вашим разжалованием – это же безумие! После того, что вы сделали?!

– Я сделал то, что требовалось, – ответил Гезамал, и в его голосе послышались ледяные нотки. – То же и здесь.

– Что? – не поверил ушам Адолин.

Гезамал понизил голос:

– Когда я отдавал своим людям приказ идти в бой вместе с императором, я понимал, чего мне это будет стоить. Если бы его ранили, меня бы казнили. Он, хвала небесам, остался цел, так что я принимаю все как есть.

– Вы поступили правильно.

– Именно поэтому я спокойно отношусь к моим новым обязанностям.

– Это плохой подход к воинской дисциплине, – заявил Адолин. – Нельзя наказывать солдат за принятие хороших решений, а иногда даже за принятие ошибочных. Офицеры должны не бояться действовать. Чрезмерный страх последствий приводит к неуверенности командования, а это чревато катастрофой.

Гезамал со вздохом опустился на ступеньки одной из будок, кивнув в ответ подошедшему к уборной солдату.

Он ссутулился, перекрестив руки, и сказал:

– Наверное, не следует винить вас за то, что вы даете советы, когда именно ради этого мы вас сюда и пригласили. Да и совет, пожалуй, хорош. Алети разбираются в том, как поддерживать дисциплину в боевых частях.

– Не все, – возразил Адолин, вспомнив армию Садеаса. – Но я кое-чему научился. Нам нужно добиться отмены вашего разжалования, а в крайнем случае я хочу видеть вас в своей гвардии. Я ценю солдат, имеющих смелость поступать так, как поступили вы.

– Благодарю за предложение. Но я не уйду.

– Почему?

Гезамал поднял взгляд в угасающем фиолетовом свете: за его спиной заходила первая луна.

– Адолин, вам доводилось любить что-то, у чего есть изъян?

– А разве не у всего есть изъяны? – отозвался князь и взглянул на Колота, до сих пор не принимавшего участия в разговоре.

– Думаю, так и есть, – согласился Гезамал. – Так вот, я люблю империю. Люблю то, как наш народ выстоял на протяжении тысяч лет, отбиваясь от захватчиков, имевших несравнимо больше осколков. Люблю то, что мы породили письменность и искусство, противостоя светом двойному напору невежества и обмана. Люблю то, что в Азире вор может стать императором. Любой, приложив достаточно усилий, может пройти испытания и возвыситься. Люблю то, что у нас есть причины для каждого поступка. Да, допустим, общий вес этих причин приводит к появлению насквозь бюрократических книг. Да, из-за этого бывает неудобно. Да, иногда от этого можно пострадать. Но что бы вы ни любили, оно время от времени будет причинять вам боль, потому что имеет изъяны. – Он встал со ступенек. – Разумеется, есть порог причиняемой боли. Мой не достигнут. Законы говорят, что человек, поступивший так, как я, должен быть наказан. Быть может, закон следует изменить, но я принимаю случившееся. Смиряюсь, потому что, Адолин, каждый солдат в нашей армии, даже тот, кто считает меня чудовищем, подвергшим императора опасности, понимает это. Принятое с достоинством наказание – знак уважения к тому, что мы все любим.

Мимо прошел еще один солдат и тоже кивнул Гезамалу. Никто не отдавал ему честь, но складывалось похожее впечатление. Задумавшись, Адолин и сам кивнул ему, не мешая вернуться к прерванному занятию.

Князь пошел обратно через внутренний двор, размышляя, любит ли он то, что причиняет ему боль.

Может быть, не что-то. Но уж точно кого-то. Отца.

– Адолин, – заговорил Колот, шагая рядом, – кажется, я улавливаю суть. Может, именно поэтому я до сих пор военный.

Помолчав, он обернулся на заходящую луну и продолжил:

– Быть отвергнутым ветробегунами больно. Все их идеалы – защита, помощь – очень много для меня значили. Казалось, все и вправду складывается. Я научился вбирать свет и даже пару раз поднялся в небо. А потом…

– Вы говорили, спрены не захотели с вами связываться, потому что вы светлоглазый, – припомнил Адолин.

– Так странно, когда то, что всегда было преимуществом, оборачивается против тебя. Следует ли мне испытывать неловкость? Злость? Честно ли, что меня отвергли, хотя я всего лишь родился светлоглазым? – Колот вздохнул. – Хотел бы я знать