Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

А оратор продолжал надрываться:

— Мы совершили революцию и через год, самое позднее через два, уничтожим полностью все угнетение человека человеком, отменим деньги и откроем для всех и каждого общественные кладовые!

Собравшиеся удивленно загудели, раздались смешки.

— Но сейчас питерский пролетариат погибает от голода!

Максим нахмурился и в подтверждение закивал: так и есть, погибает.

— Мы, питерские рабочие, говорим вам: поделитесь добровольно хлебом! Мы оплатим его по государственным тарифам, утвержденным Наркомпродом!

Тут у брата прямо челюсть отвисла и вовсе не оттого, что чернявый причислил себя к пролетариату, а от несусветной глупости просьбы. Какой хлеб в Тверской губернии? Это же не Поволжье, не сытые малороссийские губернии, не благословенная Кубань! А здесь болота, глины да суглинки, хлеб всегда рос худо, отчего крестьяне местные предпочитали не пахать да сеять, а занимались отхожими промыслами или уходили на заработки. Вон, в том же Заречье карьер, песок и гравий для Николаевской дороги добывают, сколько там земляков работает?

Так или примерно так отвечали мужики оратору, но пронять его не удалось.

— Если вы не желаете помочь народной власти справиться с голодом, я уполномочен Наркомпродом прибегнуть к реквизициям!

От таких слов митинг быстро разошелся, а чернявый повел своих мрачных бойцов из двора в двор. Невзирая на бабские вопли и причитания, выгрузили запасец у лавочника и двух кулаков, на что остальные злорадно похихикали. Да только зря — принялись и за них.

— Граждане! Выдайте излишки зерна! — почти кричал чернявый в одном из дворов.

Хозяева исподлобья смотрели на десять человек с винтовками, стоявших у ворот:

— Нет у нас излишков.

— Мы заплатим! — чернявый потряс в воздухе пачкой керенок.

— Да кому они нужны? — пробормотал мужик с аккуратной бородкой. — Царские еще туда-сюда, да и то…

— Не разводите контрреволюцию! Царские деньги революция отменила! Берете или нет?

— Да нету у нас, — почти простонал мужик.

— Давайте! — чернявый махнул красногвардейцам, и они ринулись в дом и пристройки.

Заголосила хозяйка, упала и покатилась бадейка, испуганно замычала корова. Дом и двор переворачивали вверх ногами, изредка с торжеством вытаскивая к воротам мешок муки или отрубей.

— Вот, ознакомьтесь, — чернявый сунул в нос хозяину отпечатанные в типографии листки.

— Нам без надобности, — с тоской смотрел на разорение хозяин.

— Тогда слушайте: декрет ВЦИК «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими».

Чернявый забубнил по бумажке, возвышая голос в особо важных местах — половина продовольствия отряду, вторая половина Наркомпроду, установленные каким-то советом народного хозяйства цены, опять же, совместно с Наркомпродом и все такое прочее.

В каждом дворе старики при виде отбираемых запасов чихвостили этого Наркомпрода последними словами, не стесняясь женщин и детей.

Во двор к Малахановым продотрядовцы набилось не как ко всем, вдесятером, а сразу человек двадцать — прослышали, что тут четверо братьев, десятерых могут и не испугаться. Семен, как глава дома, от выдачи излишков отказался, от сунутых в нос бумаг отшатнулся, а когда по крыльцу загремели сапоги красногвардейцев, вообще уткнулся в стену, чтобы не видеть. А вот его баба терпеть на стала:

— Люди! Что ж это делается! — заверещала она на пол-деревни. — Последнее забирают!

Она вцепилась в мешок и тянула его на себя из рук продотрядовца с отчаянными глазами.

— А нам что жрать? — хрипел он, вырывая мешок обратно.

— Да хоть траву, а мне детей кормить!

— А мне не кормить, что ли? — взревел питерский и дернул так, что мешок порвался, по земле рассыпалась картоха, а баба не удержала равновесия и шлепнулась на задницу.

— Э, мил человек! — дернул чернявого за плечо Максим. — Негоже так!

— А ты кто такой? — вызверился на него чернявый.

— Я брат хозяина, такой же питерский пролетарий, с Обуховского…

— Может ты и был пролетарием, — запальчиво возразил чернявый, — а сейчас обычная мелкобуржуазная сволочь!

— Ах ты гад! — взревел Максим и с размаху засадил ему кулаком по сопатке.

Чернявый отлетел сажени на две, разбрызгивая кровавые сопли и еще полминуты сосредоточенно щупал нос — цел ли? А когда убедился, что ничего не сломано, утер юшку и сухо скомандовал:

— Арестовать!

На Максима навалились вшестером, Пашка ринулся на подмогу, а вот Семен и Агафон предпочли не усугублять. Когда улеглась поднятая возней пыль, взорам открылись шестеро взмыленных и помятых красногвардейцев и два связанных брата, старший и младший.

— Куда их? — жалобно спросила жена Семена, распростившись с надеждой сохранить запасы.

Чернявый зло ощерился и выкрикнул:

— В ЧеКу сдадим!

Но от обиды и напряжения голос его дал петуха.

Максима и Пашку пешком отконвоировали в Заречье, где засунули в каморку одного из станционных зданий и приставили караульного.

Писалку, запрятанную в голенище сапога, добывать связанными руками пришлось долго, будь Пашка один, вряд ли бы справился. А так, вдвоем, пусть не с первого и даже не с пятого раза, но смогли вытащить и перерезать ей веревки.

Дальше пошло веселей — Пашка осмотрел помещение, проверил половицы и доски невысокого потолка, а потом зашептал брату на ухо.

— Эй, браток, — стукнул каблуком в дверь Максим. — Выведи до ветру!

— Не положено! — буркнули из-за двери.

— Что ты как не человек, я такой же как ты, слесарь с Обуховского!

— А где жил?

— В Церковном переулке, второй дом от угла.

Караульный хмыкнул, завозился, лязгнул засовом и открыл дверь, тоненько скрипнув петлями:

— Ну где ты там, выходи!

Максим вышел, держа на виду руки, перемотанные вервками. Следом сунулся Пашка:

— А я?

Красногвардеец отпихнул, но тут Максим врезал ему кулаком по основанию черепа. Караульный чуть было не упал на Пашку, который довесил ему под дых.

— Рвем когти!

Оставив в каморке бессознательное тело, братья выбрались наружу и заспешили к путевому семафору — оба знали, что у него притормаживают все поезда. В летней ночи сноп вылетающих из трубы паровоза искр виден издали, а звук слышен еще дальше, и уже через полчаса, когда на станции еще не поднялась суматоха из-за побега, мимо почухал товарняк. Пашка ловко запрыгнул на подножку и затащил бежавшего рядом Максима. Братья переглянулись, устроились насколько можно удобно и задремали.

Поезд неспешно катил мимо Волочка, Спирово и Лихославля, но еще до рассвета втянулся в пригороды Твери.

Спрыгнув