Глеб Сердитый - По следу Саламандры
— И мы решительно настроены эти вопросы задать, — продолжал суперагент, воодушевляясь, — а посему…
— Достаточно, — отрезал Кантор, — все ясно.
— Однако…
— Полно. Наша поездка в Нэнт была связана исключительно с расследованием, которое веду я. Достойный Лендер не имеет права распространяться ни о каких событиях, свидетелем которых он был, ни о каких фактах следствия, домыслах и идеях, а также о событиях, которые могут иметь отношение к расследованию. Об этом Лендером собственноручно был составлен и подписан соответствующий документ, — словно старую, заученную еще в детстве балладу, на одном дыхании выдал Кантор.
— Но–о–о… — попытался вставить Лендер, однако был проигнорирован.
— Я действую в интересах синдикатов, которые в данный момент являются моим клиентом, и властью, делегированной мне лендлордами, уведомляю вас, что мой клиент не потерпит вмешательства в дознание и расценит всякие препятствия моей работе как враждебные действия по отношению к нему, — продолжал Кантор, жестом повелевая Лендеру замолчать.
Суперагент теперь несколько раз открыл и закрыл рот, пытаясь вставить словцо, но Кантор всем видом давал понять, что ничего слушать не намерен.
— Всю информацию о ходе расследования вы можете получить у шефа полицейского управления в официальном порядке, направив соответствующие запросы, — закончил Кантор.
Агенты переглянулись. Пререкаться было бессмысленно, а задавать вопросы вне перспективы получить на них ответы не позволяла инструкция, ибо им тоже предписывалось всячески оберегать не только факты, но и само направление, в котором они ведут свое дознание.
Кантор убедился, что его аргументы нашли понимание, и подытожил:
— Не смею более задерживать столь занятых, достойных господ.
Затем проводил стушевавшихся, но быстро возвращающих свою спесь агентов за дверь, проследил, чтобы они не замешкались в коридоре, и повернулся к Лендеру.
— Но я не писал никакого документа о неразглашении фактов… — промямлил сочинитель, кажется, сам понимая, что более нелепое заявление придумать трудно.
— Разумеется, — отмахнулся Кантор, — ведь потребуй я у вас подобный документ, он вступил бы в противоречие с вашими прямыми обязанностями.
— А как же?..
— Не стоит смущаться. Вы же писали какой–то документ у меня в кабинете, не так ли?
— Да, но…
— А я и забыл, что это была за бумага. Скажем, не вполне корректно воспроизвел его содержание. Бывает. Всего не упомнишь.
— О, я совсем не жалею, что не напомнил вам суть той расписки, — усмехнулся Лендер с облегчением.
— Вот и славно. — Кантор взглянул на свои часы. — Бывают такие досадные люди, что избавляться от них можно любыми средствами, кроме разве смертоубийства. А теперь признавайтесь: чего, по–вашему, от вас хотели агенты?
— Понятия не имею…
— Да, это еще одно темное пятно на неясной карте дела. Плохо, что они ничего не успели у вас спросить, но куда лучше, что вы не успели им ничего ответить.
Лендер, придя в себя окончательно, вдруг, словно вспомнив о чем–то, вылетевшем за всеми этими перипетиями из головы, схватился за копилочку, в которой помещались его рисковые монеты.
От Кантора не ускользнул этот жест.
— Вас побеспокоил ваш личный историк?
— Увы мне…
— Некоторые трудности?
— Достаточно серьезные…
— Для чего?
— Не совсем понимаю, — нахмурился сочинитель.
— Вы сказали «достаточно серьезные». Я и спросил. Для чего достаточно серьезные?
Лендер невесело усмехнулся, сообразив, что не совсем точно подобрал слова.
Цеховая болезнь сочинителей, умеющих на бумаге толково составлять фразы, но привыкших пренебрегать этим в разговоре столкнулась с цеховой привычкой антаеров придираться к порядку и согласованию слов.
— Трудности, достаточные для того, чтобы прийти в отчаяние. И настолько, что я хотел бы спросить совета у вас.
— Хотели бы? — вновь каверзно переспросил Кантор. — При каких обстоятельствах вам будет угодно захотеть?
— Да я сегодня ночью исчерпал запас красноречия, описывая на бумаге гонки паротягачей, — извиняясь, сказал сочинитель.
— Не в моих правилах влезать в секреты ремесла, которым я не владею, но, по моему профессиональному суждению, необходима исключительная, решительная точность языка, — в свою очередь расшаркался антаер. — Формулировка «хотел бы» предполагает какие–то условия. Также она указывает на смятенное состояние души, нерешительность и сомнения. Так вам нужен совет или для этого недостает каких–то дополнительных обстоятельств?
— Я вижу, — Лендер жестом пригласил Кантора к выходу, — что попасть к вам на допрос и не быть вполне уверенным в себе — крайне опасно.
— Что есть, то есть.
— А между тем, — горячо заговорил сочинитель уже на лестнице, — совет мне нужен. Весьма нужен! Потому что я не знаю, как мне разговаривать с моим личным историком, и этот разговор будет куда серьезнее допроса.
— Спрашивайте.
— Да ведь я даже не знаю, какой мне нужен совет. Все это несколько сложно. Вместо того чтобы обдумать мою позицию перед нынешним разговором, я засел писать. Но не готов совершенно.
И вместо того чтобы спрашивать, он замолчал…
Путешествия протекают беспокойно, рассуждал Лендер. Умы кучеров неуравновешенны. Кареты имеют обыкновение опрокидываться, лошади пугаться и нести, паровые котлы взрываются, суда тонут, термопланы исчезают без вести, не в силах бороться с ветрами.
А бывают ведь еще войны, стихийные бедствия и преступления.
О да… преступления. О природе преступления Лендер знал теперь значительно больше.
Хай Малькольм Лендер относился к тем редким представителям человеческой породы, которые не только пользуются разумом в сугубо прикладных, житейских целях, но и склонны использовать его по прямому назначению, то есть мыслить абстрактно: о природе, о космосе и о земле. В силу этой особенности своего характера он любил иногда порассуждать наедине с собою или с листом бумаги, тем самым благодарным из собеседников, что мало оценены людьми, о натуре людей и благоустройстве человеческого общества.
В силу того что тема о благоустройстве общества неисчерпаема, в отличие от мироздания, с которым, в сущности, все ясно, именно проблема взаимоотношений отдельной человеческой натуры с миром людей занимала его более прочего.
Куда меньше, но все же значительно, занимала его и тема взаимоотношения человека и природы.
Если кто–то всеведущий (число не имеет значения), на самом верху, знает результат эксперимента, то он педагог, а не ученый. И мир наш ему не нужен. Ежели он ученый, то он не знает результатов эксперимента и мы нужны ему, дабы он мог познать себя.