Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

Искоренение Народа: Быстрая смена кадров, как в кошмаре: Молодые парни бледные, с пустыми глазами, плюют на идола Перуна, топчут священный хлеб. «Ваши боги – мертвы! Наши дают вечность!»

Девушки в чужих, кричащих нарядах, выставляют своё обнажённое тело на показ, смеются над старухой, ткущей обережный пояс. «Старьё! Дикость!»

Капища горят чёрным огнём. Священные дубы падают под топорами с чужими знаками. Рощи вырубаются. На их месте – виноградники, дающие новую отраву.

Колыбельные песни забываются. Вместо них – чужие, визгливые напевы.

Сильные воины становятся трясущимися, жалкими пьяницами, продающими щит и топор за кружку вина.

Дети играют не в лапту, а в «жрецов Амона», приносящих в жертву кукол-славян.

Гибель и Смерть: Финал ведения. Пустые сёла. Скрипучие ворота на ветру. Заброшенные пашни, поросшие бурьяном. Киев… Его белокаменные стены обваливаются. Золочёные солнца капищ потухли, почернели. По улицам бродят тени людей – сгорбленные, безликие, с пустыми кубками в руках. Они бормочут на чужом языке, не помня себя. Над городом висит гигантская тень с рогами барана и крыльями стервятника. Она смеётся – звук, как скрежет железа по стеклу. «Русь? Нет больше Руси. Есть окраина, Провинция Египта. Рабы Солнца. Пейте… и забудьте… Теперь вы скот…»

Добромир открыл глаза.

Он не закричал. Не упал. Но все увидели. Увидели, как две слезы, чистые, как роса, покатились по его древним морщинам и упали на грубую ткань его плаща. Увидели, как дрогнули его губы. Увидели бездонную боль и ужас в тех ясных глазах, что секунду назад излучали лишь доброту и покой. Это был ужас не за себя, а за весь Род, за землю, за будущее, которое он только что прожил.

Тишина в зале стала священной. Даже Мерира не смел дышать. Величие ведения и глубина страдания Волхва подавили всё.

Добромир медленно повернулся. Он подошёл к Мерире. Вплотную. Его невысокая фигура вдруг затмила рослого египтянина не физически, а духовно. Он поднял голову и взглянул Мерире прямо в глаза.

Этот взгляд был страшнее любого обвинения. В нём была вся боль увиденного будущего, вся тяжесть тысячелетий, вся чистота земли, осквернённой его ядом. В нём была немая сила правды, сокрушающая любую ложь. В нём было знание. Полное, абсолютное знание о Мерире, о его хозяевах, о чёрном ларце, о каждой капле пролитого яда, о каждом слове лжи.

Мерира замер. Весь его фанатизм, вся надменность, вся холодная ярость рассыпались в прах под этим взглядом. Он почувствовал себя голым, ничтожным червём перед лицом Вечности. По его спине пробежали ледяные иглы нечеловеческого страха. Он не мог пошевелиться. Не мог отвести глаз. Он тонул в этой бездне мудрости и боли. В его собственных глазах вспыхнул животный, первобытный ужас – ужас существа, понявшего, что оно стоит перед Судом, которого не избежать. Рамосс за спиной едва слышно ахнул, отшатнувшись.

Добромир не сказал ни слова. Он просто смотрел. И этого было достаточно. Воздух трещал от немого приговора. Суд Вещего начался. И все присутствующие, от князя до последнего слуги, поняли: истина открылась. И она была ужасна.

(Княжий Терем, Киев)

Тишина после взгляда Добромира была тяжелее свинца. Казалось, само время замерло, затаив дыхание перед неминуемым. Волхв Добромир Справедливый медленно отвёл свой пронзительный, исполненный бездонной скорби и знания взгляд от Мериры. Он повернулся и неспешными, твёрдыми шагами подошёл к князю Владимиру Световиду.

Князь, властный исполин, чьи плечи несли тяжесть земли Киевской, склонил голову так низко, что золотая коса бороды повисла в воздухе. Он подставил ухо волхву, как дитя слушает наказ отца. Добромир наклонился. Его губы шевельнулись почти беззвучно. Шёпот был тише падения лепестка, но каждое его слово било князя, как молот по наковальне.

Все видели, как глаза Владимира Световида начали расширяться. Сначала – от изумления. Потом – от ужаса. Потом – от чистой, первобытной ярости. Морщины на его лице превратились в глубокие борозды гнева. Дыхание князя стало глубоким, хриплым, как у раненого медведя перед последней схваткой. По его могучим рукам пробежала дрожь, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. Напряжение в зале достигло предела, готового взорваться сверхновой.

Добромир закончил. Он выпрямился. Его ясные глаза, полные невыразимой печали, ещё раз обвели зал – не судя, но знающе. Затем он развернулся и спокойно пошёл к выходу. Ни слова. Ни жеста. Просто ушёл. Его лёгкие шаги шелестели по камню. Двери за его спиной распахнулись и громко, как приговор веча, хлопнули.

ЗВУК ХЛОПНУВШЕЙ ДВЕРИ БЫЛ СПУСКОВЫМ КРЮЧКОМ.

– ВЗЯТЬ ИХ!!! – Голос князя Владимира взорвался в тишине. Не крик. Рёв. Рёв раненого льва, разъярённого медведя, вопль самой Земли, осквернённой в самом святом месте. ГРОМОВАЯ ВОЛЯ, НЕ ПРЕДПОЛАГАЮЩАЯ ОСЛУШАНИЯ.

Бояре, ещё секунду назад застывшие, вскинулись как один. Не раздумывая, не сомневаясь. Ярость князя была священной. Ратибор Кметь и Любомир Златобор ринулись на Мериру. Грубые, сильные руки впились в его тонкие запястья, выкручивая их за спину с хрустом суставов. Мстислав Пчелица отпрянул с уханьем. Святогор Бурелом одним шагом накрыл Рамосса, как скала, его могучая лапища схватила наёмника за горло, пригвоздив к месту. Ещё двое бояр схватили Рамосса за руки.

– Перстень! Дело в нём! – рявкнул князь, его палец был направлен на руку Мериры.

Ратибор Кмет, забыв про всё, грубо стиснул изящный перстень на пальце жреца. Мерира попытался вырваться, но его держали железно. Щелчок! Под сильным нажимом боярина сработала потайная щеколда. Верхняя часть перстня откинулась, обнажив маленькое, глубокое гнездо. Внутри лежал белёсый, мелкий порошок. Тот самый.

– ЧТО ЭТО?! – загремел князь, вставая во весь свой исполинский рост. Его тень накрыла Мериру. – ГОВОРИ, ЗМЕЯ! ЧТО ЗА ПОРОШОК НЕСЁШЬ В СЕРДЦЕ КИЕВА?!

Мерира замолк. Весь его страх перед Добромиром испарился. Осталось ледяное, фанатичное спокойствие. Он поднял голову, встретив взгляд князя. В его глазах горело презрение и готовность. Готовность к смерти. К мученичеству во имя Амона. Он молчал. Улыбка тронула его губы – горькая, торжествующая.

– Молчит! – выдохнул кто-то из бояр.

– Тогда возьмёмся за другого! – голос князя был страшен своей холодной решимостью. Он махнул рукой на Рамосса. – Этого пса – на стол! На