Ф Ришар-Бессьер - Легион «Альфа»
Детишки один за другим исчезают внутри часов, проглоченные ненасытной пастью и унесенные потоком времени.
У статуи нет лица, но у меня такое ощущение, что его нет потому, что я не хочу его видеть. А вообще это лицо должно быть одновременно ангельским и демоническим, а отсутствующая на его устах улыбка должна принадлежать Елене Прекрасной, приказывающей поджечь Трою.
«Еще одно усилие, Валери, мы проходим вторую стадию…»
«Я боюсь… О! Грег… я прошу тебя… останови… я не могу больше…»
«Это просто реактивная депрессия… Все нормально…»
«Я больше не хочу, Грег… не хочу больше…»
«Успокойся… еще одно усилие… Мы удерживаем этот путь, Валери… мы его удерживаем…»
Свет танцует и вибрирует, как в разгар лета.
В какой — то адской пляске гудят огромные черные мухи, в то время как других заглатывает черный изъязвленный камень.
Невидимые руки бросают горстями песок, который засыпает глубокие дыры, а на чей — то тревожный зов возникают прочные стальные прутья решетки и закрывают прямоугольник света.
«Нет, Валери… Нет, не это… Освободи себя… Освободи, раскройся…»
«Я не могу… Я не хочу…»
«Убери этот барьер…»
«Грег!..»
Створки решетки качаются на пустом месте. А через зубчатую стену жадные пальцы продолжают перебрасывать песок, который засыпает все щели. Пальцы чудовищно длинные, унизанные золотыми кольцами и перстнями с изумрудами. Они скребут стену, сдирая штукатурку, выцарапывая в ней отверстия, становящиеся гротами и пещерами, откуда доносится дыхание агонизирующего существа.
В полутьме горит черное пламя, и сквозь его ледяные языки видится узкая дорога, ведущая в туннель и далее в бесконечность.
Круглый рот, как бы приоткрытый для поцелуя.
«Грег, нет… это невозможно… Я не хочу».
«Мы достигли третьей степени».
«Грег…»
Вдруг створки решетки сдвигаются, и их соединяет цепь с висячим замком. Каменную стену окутывает темнота, краски бледнеют, растворяются и исчезают совсем…
Не остается ничего, кроме пустого, заполненного призрачным светом экрана
— Все, выключайте!
В этот момент профессор нажимает кнопку, вспыхивает нормальное освещение, и «телевизор» отключается.
Глава 2
Остальное проступает довольно четко сквозь пелену моих воспоминаний по мере того, как я погружаюсь в туманную пустоту.
Я слышу голос Грейсона, который говорит мне:
— Итак, господин Милланд, каково же ваше заключение?
Меня этот вопрос несколько удивляет, и я смущенно опускаю голову.
— Видите ли, я ведь не психиатр. По правде говоря, я даже плохой психолог, но…
— Но?
— Возникают какие — то фрейдистские символы…[23] и опять же добровольное самозаточение Валери Ватсон, тоже окруженное символами: бутылка с клоуном, стеклянный бочонок, отверстия в часах и стене, решетка, ритмические качания маятника… На мой взгляд, все это связано с ее бессознательным или осознанным отказом следовать за этим дурацким сном.
— Речь вовсе не идет о дурацком сне, господин Милланд. Лучше скажем, за нормальным сном. Нас интересуют именно эти сенестезические реакции бессознательного, но, кроме того, нас в основном беспокоит сам беспрецедентный эксперимент профессора Грегори Ватсона. Вы совершенно уверены, что профессор ничего вам не рассказывал о сути своих психо — физиологических опытов?
Словно клоун в бутылке, я помотал головой справа налево и слева направо.
Их здесь было четверо, и они смотрели на меня с явным интересом. А я в свою очередь внимательно разглядывал их.
Первым был профессор Энтони Грейсон, руководитель Психо — физиологического центра в Бостоне. Высокий, худой и лысый, с выпуклым, куполообразным черепом. Он пользовался широкой известностью. На его слегка крючковатом носу сидели очки в черепаховой оправе.
Рядом с ним Людвик Эймс, известный фармаколог.
Этот маленький нервный человечек постоянно хрустел своими тонкими пальцами. Лицо его было сильно загорелым, а маленькие, соломенного цвета глазки постоянно выражали настороженное внимание.
Что касается Фреда Линдсея и Герберта Дейтона, то это была парочка всемирно известных психиатров. Долгие годы они дружили с профессором Ватсоном и представляли из себя двух невозмутимых существ, которые, если и говорили, то самый необходимый минимум. Чем больше я смотрел на них, тем больше убеждался, что они напоминают больших говорящих кукол.
Эти четверо вот уже три дня бродили туда — сюда по коттеджу Ватсонов.
Здесь — то я их и нашел час назад, когда позвонил у калитки коттеджа, прибыв по личному приглашению профессора Грегори Ватсона.
Все это я объяснил им в нескольких словах.
Зовут меня Роберт Милланд, я американец и работаю в Центре электроники в Мельбурне уже многие годы, то есть с того времени, как ушел из компании «Дженерал моторс».
До этого я не был знаком с профессором Грегори Ватсоном, как никогда не видел ни Евы, ни Адама, и когда получил от него приглашение через Грехэма Вилея, то очень удивился.
Оказывается, я выбран из двухсот техников в помощники профессору Ватсону для работ в области электроники.
Больше я ничего не знал, если не считать, что мне было обещано ежемесячное королевское вознаграждение.
Несмотря на то что я стремился встретиться с профессором всей душой и очень спешил, я прибыл слишком поздно, чтобы влезть в это приключение.
По крайней мере, мне все это до сих пор казалось приключением, учитывая некоторые объяснения, которые мне успели дать эти ученые.
Оказывается, госпожа Ватсон в припадке безумия убила своего мужа и ее нашли несколько часов спустя в полуразгромленной лаборатории, потерявшую сознание и находящуюся в каком — то подобии летаргического сна, возникшего как защитная реакция на случившееся.
Разобраться во всем этом собирался Грейсон. Надо сказать, что этот человек вызывал во мне какое — то смутное беспокойство, хотя я и не мог понять, на чем оно основывается.
— Мы сделаем все, что нужно, — сказал он мне. — Вы нам скоро понадобитесь, Милланд, а для этого необходимо, чтобы вы все узнали об этом деле. Скажу сразу, что госпоже Ватсон не столь уж многое грозит. Полиция сочтет, что ее поступок связан с потерей рассудка. Наши сведения о супружеских отношениях Ватсонов свидетельствуют о том, что они были самыми нормальными, несмотря на разницу в возрасте. О самой Валери Ватсон у нас тоже достаточно сведений.
Грейсон раскрыл досье, бросил взгляд на какие — то закорючки и значки на листе, а потом заговорил тоном судебного исполнителя: