Евгений Шкиль - Стражи Красного Ренессанса

"Я схожу с ума, — ужаснулся куратор, — черт… я схожу с ума".

И тут же Петр Георгиевич испытал стыд. Старый дурак, пугающийся теней. Страж, превратившийся в тряпку. Разве так можно?! Сердце куратора отчаянно билось, и кровь стучала в виски, но он заставил себя сделать первый шаг в направление неизвестного. А за ним второй. А еще пару секунд спустя Ионов шел нетвердой походкой мимо поскрипывающих качелей.

Внезапно вспыхнули фонари — включилось городское освещение. Тьма отползла в укромные закоулки детской площадки, скрылась под горками, спряталась в домиках, расписанных лубочной живописью, и незнакомец стал виден. Это был мужчина с жидкой бородкой и горящими глазами, в черной рубашке, расстегнутой до середины, и черных штанах. На груди его серебрился монограммный крест в виде буквы "Х", которую пересекал крючок — символ пастырского жезла.

"Анэкклисиат, сектант — раскольник", — понял куратор, и на душе у него отлегло.

Впрочем, себя они сектантами не считали. По количеству поклонников они почти сравнялись с официальным православием. Лет шестьдесят, а, может, и все семьдесят назад некий священник, отец Лаврентий, объявил, что церковь погрязла в стяжательстве и блуде, что теперь она служит дьяволу, а не Богу, что священники забыли о горнем, и копят богатства на земле, вводя в заблуждение и искушение паству, а значит церковь нужно отринуть от себя, стать бесцерковником, то есть анэкклисиатом. Во времена Реставрации их попытались задавить на корню. Несколько наиболее ретивых проповедников погибли при загадочных обстоятельствах, многих посадили за разжигание религиозной ненависти. Однако среди верующих раскол продолжал шириться и никакие репрессивные меры не помогали. После падения компрадоров бесцерковников перестали преследовать, и при Советах, и при Кашине и сейчас они чувствовали себя достаточно вольготно.

Мужчина сидел в беседке. На столике было разложено несколько книг. Глаза его фанатично блестели. А может — лишь отражали свет уличных фонарей.

— Что вы здесь делаете? — спросил Петр Георгиевич, пытаясь вложить в голос твердые нотки.

— Любуюсь книгами, подписанными ныне упокоившимся святым Лаврентием, брат, — ответил бесцерковник.

— У вас имеется разрешение на продажу религиозной литературы на территории Москвы?

— Конечно, — сказал мужчина, доставая из нагрудного кармана свернутый вчетверо листок, — также могу предоставить разрешение в электронном виде, но ведь у вас нет сканера, брат?

Петр Георгиевич внимательно посмотрел бесцерковнику в глаза. Они действительно поблескивали, как у хищника, затаившегося в темной чащобе.

— А почему вы здесь, на детской площадке, а не в специально отведенных для торговли местах? — спросил куратор, разворачивая для виду листок.

— Так ночь уже, брат. Отторговал я. А сейчас просто сижу, отдыхаю и любуюсь книгами.

"Зачем я к нему пристаю? — задал самому себя вопрос Ионов. — Сидит и сидит. Порядок не нарушает и ладно".

Петр Георгиевич, отдав документ, уже хотел развернуться и идти домой, но тут анэкклисиат спросил:

— А вы что‑то хотите купить, брат?

Куратор вновь посмотрел на бесцерковника. Тот улыбался. Но не блаженно и не приторно, и не добро, и не заманивающе, как вроде бы должны улыбаться сектанты, а с насмешкой. Еле уловимой, почти незаметной, но все же цепляющей за живое внимательного собеседника. Доля скепсиса в глубинах веры, будто специально показанная наблюдательному человеку. Крючок, мимо которого пройдут многие, но который заденет именно того, кто нужен.

— Вряд ли у вас есть то, что мне понравилось бы, — медленно произнес куратор, взяв наугад одну из увесистых книжек.

На обложке был рисунок: человек, прикованный к каменному кресту. Над ним кружил орел. У человека был разорван живот, из которого ошметками свисали окровавленные внутренности. Мученик, стиснув зубы, смотрел вверх, в небо. Мышцы его напряглись, силясь порвать стальную цепь, а лицо искривилось от невыносимой боли, но в глазах читались лишь вызов и презрение.

Петр Георгиевич перевел взгляд на название книги: "Рассуждения трех праведников о Спасителе нашем Иисусе Христе, о Прометее Богоборце и о словах Святого Лаврентия".

"Интересное совпадение, — подумал Ионов, — или…"

— Сколько же стоит эта книга, — спросил куратор, пристально глядя в глаза бесцерковнику.

— Она стоит все ваши горечи, все ваши сомнения и всю вашу боль, брат.

"Понятно, вербует в свою секту", — разочарованный Петр Георгиевич бросил книгу на стол, развернулся и зашагал к своему подъезду.

— Я мог бы вам рассказать историю о трех братьях, которые написали эту книгу после разговора со святым Лаврентием, — сказал вдогонку куратору анэкклисиат.

— Нет, братец, спасибо, я уж как‑нибудь сам, — ответил, не оборачиваясь, Ионов.

Как только Петр Георгиевич зашел в квартиру, автоматически зажегся тусклый свет. Куратор никогда не любил яркое освещение. А сегодня тем более — полутьма и пустые комнаты как нельзя лучше соответствовали настроению. Разувшись, Ионов направился в спальню, в которой тут же вспыхнула неоновая лампочка. Он подошел к тумбочке, коснулся пальцами будто сделанного из темного стекла размерами с небольшую дыню гологенетатора. Тот озарился приятным глазу зеленоватым светом, а затем над тумбочкой появился портрет дочери. Она нежно улыбалась и смотрела куда‑то вдаль, не замечая своего отца. Она была совсем молода и невероятно красива.

— Аиша, доченька моя, прости меня… — Петр Георгиевич потупился, словно разговаривал с настоящим живым человеком и повторил тихо — тихо:

— Прости меня…

Думал ли тогда, тридцать с лишним лет назад, молодой страж о том, что будет встречать старость в добровольном одиночестве? Несмотря на жену, трех детей, если считать приемную Аишу, и внуков, несмотря на коллег, друзей и соратников. Несмотря на успех и безбедную жизнь. Может, крест служителя Ордена оказался неподъемен? Может, стоило выбрать иной путь? Воспользоваться правом на отказ? Что мешало прожить иначе жизнь?

Петр Георгиевич сел в кресло возле кровати, посмотрел на свое отражение в ультранетовском зеркале и приказал киберкону погасить свет. Он всегда так делал, когда оставался наедине с собственными тяжелыми воспоминаниями. Ионов часто отправлял жену на другую московскую квартиру, в Астрахань, в Крым, в Вольный город Одессу, куда‑нибудь подальше от себя, чтобы погрузиться во тьму одиночества, где его никто не потревожит, где можно вновь и вновь созерцать стройный женский силуэт и разговаривать с той, которая подарила Аише жизнь…