Пьяный некромант и семейные ценности - Mediocre

Север. Ночь. Мороз такой, что воздух звенит как стекло, а дыхание превращается в иней, стоит только выдохнуть. На сотни верст вокруг пустота, только крохотные деревеньки, в которых живут либо самые несчастные подданные Империи – те, кто и хотел бы уехать, да не может; либо самые отчаянные и преданные.

Зимой здесь все становится белым и безмолвным, словно замерзшее море, и только редкие черные камни, торчащие кое-где из-под снега напоминают кости древних великанов. Кости, кстати, тоже можно найти: на берегу Северного моря легко увидеть остовы китов, тюленей и разного рода тварей, которых на земле и быть-то не должно. И хотя деревьев здесь много, птиц или зверей почти нет – сейчас для них слишком холодно, а когда не холодно - опасно, поскольку водятся тут существа пострашнее даже северных медведей. А ветер под Романовым-на-Муроме завывает так, словно зовет кого-то, стеная от грусти и боли.

На горизонте виднеются темные холмы, похожие на спины спящих великанов, а между ними – серый залив, который тут почему-то называют губой, и который почти никогда не замерзает, а потому всегда окутан паром, словно туманом. И посреди этого ледяного безмолвия зияет прорыв… свежий, только что раскрывшийся и потому – очень активный.

За три месяца пребывания здесь я уже успел повидать немало прорывов: они могли появляться на земле и быть похожими на трещину в породе; в море – и выглядеть так, словно Моисей раздвинул воду в стороны и приглашает демонов и других тварей войти в наш мир; или прямо в облаках... Этот висел в воздухе и выглядел так, словно кто-то попытался распороть небо, как тряпку, и теперь получившуюся “дыру” нужно было зашить.

Черный туман крутился вокруг прорыва, как вода вокруг воронки, а изнутри пробивался свет – бледный, какой-то неестественный, с красным отсветом и почему-то пульсирующий, словно кровь в висках. Зрелище завораживающее, но если смотреть на это шоу дольше пары минут, то начинает казаться, что свет живой, что он двигается и дышит. Не зря же говорят: если долго смотришь в бездну – будь готов, что она посмотрит на тебя в ответ.

Из разлома в наш мир пытаются выбраться твари – не много пока и далеко не самые страшные. Нечто, напоминающее людей, только вывернутых наизнанку. Слишком длинные конечности, белесые глаза без зрачков, светло серая кожа, искаженные формы... кривые и выцветшие, словно кто-то, кто никогда не видел живого человека, попытался собрать его по рассказам очевидцев: вроде похоже (две руки, две ноги, голова имеется), но выглядит жутко. Твари двигаются вразнобой, толкаются, топчут соплеменников, копошатся и следуют только одной цели – выбраться из прорыва в наш мир. Их здесь называют опустошами или опустошенными, хотя солдаты чаще используют слова «бледи» или «выбледки» (именно через “Е”, а не через “Я”, потому что они блеклые, слово выцветшие, а вовсе не потому, что похожи на падших женщин). Это низшая нечисть, выродки пограничных слоев реальности. Нет, не демоны – до демонов им как отсюда до Петрограда пешком (хотя дорасти могут, бывали случаи), но в большинстве своем они, как говорит генерал-губернатор Северного края Аркадий Львович Нечаев, «более на паразитов похожи, хотя каждая дрянь из себя Ивана Ивановича корчит».

Бледи не слишком опасны, но гадкие до ужаса. Ползают быстро, визжат, как чайник, и цепляются за все живое, будто ищут тепло. Если прорвались на землю – могут шататься по деревням неделями, скотину мучить, курей жрать и людей пугать, а еще могут мимикрировать – менять облик и становится похожими не только на людей, но и на животных, которых встречают. Если вовремя не угомонить такую зверушку – могут оставить ожоги, после которых у человека неделями болит душа, а не тело. В местных деревнях каждый ребенок знает: если опустошь до тебя дотронется – неделю не спишь, будто кусок души вырвали… Хотя, тут, на Севере, их уже не боятся. Суровый край, суровые методы.

Был случай, когда мы только приехали сюда, услышали на краю деревни вопли. Перепугались, подумали, очередной прорыв, бросились на крики вчетвером: я, Александр, Лиза и солдатик-новобранец, которого оставили нас охранять… Прибегаем, а на на пороге хаты местного кузнеца лежит размазанная по снегу тварь, над которой стоит Марфа – жена того самого кузнеца – вся в муке, в одной руке сковородка, а в другой ухват, и говорит:

– Да чего он, супостат, в дом лезет? У меня тесто поднимается, а он мне тут прорыв устраивает! Вот бледь!

И ведь правда, ушатала выбледка сковородой, а потом как ни в чем не бывало поставила самовар и еще полчаса угощала нас пирожками с морошкой – “ кушайте пока свеженькие”...

Сегодня из разлома штук двадцать бледей полезло: большая часть не успевала даже до земли добраться, тех же, кто все таки падал в снег, добивали имперские солдаты.

– Пошли, пошли! Барьер держим, не стоим столбом! – командовал своими солдатами Нечаев, перекрикивая гул разлома.

Солдаты стояли полукругом. В первом ряду те, кто работал с силой воздуха – той стихии, в которой произошел прорыв. Их главная задача – залатать разрыв в ткани мироздания, и хотя звучит это очень красиво, на деле выглядит так, словно маги штопают порвавшиеся штаны… Хотя нет, вру, выглядит это тоже красиво.

Вдруг разлом задрожал. Воздух натянулся, словно перед грозой, и из красного света показалась когтистая лапа. Большая. Слишком большая. Пальцы – как черные копья, с когтями длиной с человеческую руку! Потом показалась вторая… И уже через секунду из тумана вынырнула морда – вытянутая, с костяными пластинами вместо шкуры, похожая не то на волка, не